Василий, угрюмый, как глыба с упрятанной внутрь напряженкой, проминал собою воздух над толстым смоляным кабелем. Неподвижно и бессмысленно глядя на пульсирующую рощицу стеклистых труб, он время от времени размыкал крупные губы и, словно бык на выгоне, тянул с отчаянием на одной ноте:
– М-матушка, м-матушка… что во поле… пы-ыльно…
Потом надолго умолкал и вдруг заводил снова с прежней тупостью, но на полтона ниже:
– Д-дитятко… м-милое… кони разгуля-ались…
Рядом сидел и плакал пьяненький Никита.
– Из-за меня… – вскрикивал он, неумело тыча кулачишком в грудную клетку. – Он же… должен был… меня! А не его!..
– Д-дитятко… м-милое… – Василий забирал все ниже.
– Ну почему?.. Почему?.. – захлебывался Никита. – Я же сам!.. Сам хотел… Я… пойду! Я – скажу им…
– Сядь… – тяжко выдохнул вдруг Василий, но Никита и сам уже, не устояв на ногах, вильнул всем телом и вновь опустился на отвердевший вокруг кабеля воздух.
В этот миг возле аппарата возник Пузырек с двумя полными сетками, а за ним повалила скопом вся компания. Каждый вновь прибывший раздвигал собой уже имеющуюся толпу, заставляя остальных наступать друг другу на ноги и хвататься за что попало. Запорхали матерки.
– Нет, ну я-то при чем? – обиженно восклицал мужичок по имени Коля, на удивление трезвый. – Я, главное, к камушку, а там уже Леша! Я – вокруг, а там еще одна…
– Д-дитятко… – Василий замолчал и непонимающе уставился на собутыльников. Углядев вежливо-скорбное личико и седенькую бородку Сократыча, скривился, замотал тяжелой головой.
– Сократыч… – жалобно пробасил он. – Телескоп-то, а?..
– Вась… – то ли с сочувствием, то ли с досадой повернулся к нему Пузырек. Умелые морщинистые руки продолжали работать вслепую, открепляя один из баков. – Ну что ты, ей-Богу… Воскресить – не воскресишь, так? Хозяева за тебя с Крестом, прости мою душу грешную, рассчитались… А то бы еще и по тебе сейчас поминки справляли!.. Тут вон людей уже насмерть бьют, а ты… Собаку у тебя, что ли, никогда грузовиком не переезжало? Ну, погоревал… Ну и будет…
– Сократыч… – упрямо гнул свое Василий, видно, пропустив увещевания Пузырька мимо ушей. – Иди, Сократыч, помяни… Не пьешь – так закуси хотя бы…
– Вот вам и хозяева!.. – злобно приговаривал Леша Баптист. – Во делают! Добренькие, блин!.. Зубки чинят, ручки чинят… А мужика за зверушку шлепнуть – это как?..
Василий медленно, чуть ли не со скрипом, повернул шею.
– Кто… зверушка?..
– Не Телескоп, не Телескоп!.. – торопливо заверил Леша, примирительно выставив вперед мясистые ладони.
– А ведь с точки зрения хозяев, – задумчиво начал Сократыч, принимая из рук Василия капсулу, – мы с ними, получается, вполне равноправны… Так что версия моя, увы, подтверждается. Побирушки – наши предшественники, и не дай нам Бог дожить до того дня, когда мы окажемся в их положении. Под Богом я, естественно, подразумеваю хозяев… Хотя… Как это ни печально, никуда не денемся – доживем.
– Ну, понес, понес… – недовольно сказал Леша. – Вечно ты, дед, мозги запудришь…
– Понес, говорите? – Сократыч прищурился. – Однако, здоровье они нам всем подарили, согласитесь, отменное. Обе недавние смерти – насильственные и с болезнями никак не связаны. Далее! Как вы думаете, сколько лет побирушкам?
– Ты заткнешься или мне тебя заткнуть? – рявкнул Леша.
– Я тебя сейчас сам заткну! – полоснул в ответ высокий отчаянный голос, и бледный от выпитого Ромка, пошатываясь, подошел к Сократычу. Положил длинную узкую руку на старческое плечико и с вызовом взглянул на Лешу. – Говори, дед…
Все-таки авторитет Ромки, несмотря на все его недавние проказы, был еще очень высок. Леша поворчал и умолк… Вытирая ладони о спецовку, подошел послушать и Пузырек.
– Не удивлюсь, если побирушкам по нескольку сот лет, – объявил Сократыч. – А то и больше. Судите сами, детенышей их здесь никто никогда не видел. Собственно, это и понятно. Сюда прибывают лишь взрослые, так сказать, долбежеспособные особи… И дальше каждая из них просто перестает стареть. Правда, как вам известно, детей здесь тоже ни у кого быть не может…
– М-матушка… М-матушка… – снова замычал Василий.
– Да помолчи ж ты, Вася! – взмолился Ромка и снова повернул к Сократычу бледное и какое-то перекошенное лицо. – У кого – не может? У нас или у побирушек?
– Ни у них, ни у нас.
– Откуда знаешь?.. Почему это – не может?
– А пробовали, Рома, пробовали… Не беременеют здесь женщины. А почему?.. Спросите хозяев.
– Не-на-ви-жу хозь… зяев… – простонал Никита.
Ромка вскинулся и, вздернув верхнюю губу, оскалил зубы. Всем даже слегка не по себе стало – до того он сразу сделался похож на покойного Креста.
– Ты! – с презрением выговорил он в несчастные пьяненькие глаза Никиты. – Ты ненавидишь? Сидишь вот и ненавидишь, да?.. Так ненавидишь, что пальцем пошевелить боишься?..
Василий медленно поднял осоловевшее лицо, недоумевая, что это за шум подняли у него над головой.
– Рома, Рома… – испуганно проговорил дедок Сократыч и, встав, молитвенно сложил ладошки. Розовое личико его было тревожно. – Послушайте меня… Я не знаю, что вы на этот раз затеваете против хозяев, но я уже, честное слово, начинаю за вас бояться… Вы ведь действительно талантливый мальчик, Рома! А хозяева, как выяснилось, еще и убивают…
Увидев Лику с двумя тяжеленными сетками, Маша Однорукая повалилась на спину (она сидела на свернутом петлей кабеле) и в голос захохотала. Лика опустила сетки на пол и жалко улыбнулась.
– Тут не смеяться, – сказала она с упреком. – Тут плакать надо.
А Маша все никак не могла остановиться.
– Вот это загудели мужики!.. – рыдала и взвизгивала она. – Вот это загудели…
Наконец отсмеялась и села, утирая слезы. Лика печально смотрела на подругу.
– Люська с потолка как раз перед тобой приходила, – отдыхиваясь и разминая ладонями сведенные щеки, сообщила Маша. – Ой, не могу… Аж к сердцу подкатило… Тоже тюбиков приволокла: спрячь, говорит, пока мой все не пропил… А у тебя чего-то мало… Или ты в два рейса?
Маша задержала дыхание, потом глубоко вздохнула и успокоилась окончательно.