– Да он уж вчера их видел… – равнодушно сказал Ромка и поволок ноги в указанном направлении.
Леша Баптист дождался, когда он скроется, и с облегчением перевел дух.
– Ишь… – пробормотал он, ревниво оглаживая насиженную глыбу. – Завалинку ему… Я тебе дам завалинку…
– Дьот? Дьот? (Пойдет?) – с трепетом допытывался разведчик.
– Дьот, – сказал Василий. – Как раз то самое, что надо. Считай, что тюбик ты себе уже заработал.
Открытая разведчиком глыба напоминала выбеленный дождями череп доисторического чудовища с мощным наростом на затылке. Василий хмурясь обошел ее кругом, оглаживая выступы, как это делал непревзойденный Ромка, когда собирался ломать на спор такое, к чему никто и подступиться не решался.
– Так… – проговорил наконец Василий, останавливаясь. – Выступ-то мы, конечно, сколем… А дальше?
Он обошел глыбу еще раз и, поколебавшись, скомандовал:
– Кувалдометр!
Телескоп пронзительно перевел, хотя никакого перевода не требовалось – слово было знакомо каждому. Возбужденно чирикая и немилосердно мешая друг другу, лупоглазые помощники подтащили тот штырь, что покороче да поувесистей, и, подчиняясь властному мановению руки Василия, отбежали на безопасное расстояние, встали полукольцом.
– Никого с той стороны не осталось? – строго осведомился Василий. – Па-берегись!
Он откачнулся и, хакнув, как при рубке дров, ударил снизу. Глыба треснула – ровно выстрелила, и выступ, распавшись надвое, тяжко упал на покрытие. Лупоглазые кинулись на обломки и поволокли их в сторону. У кого-то в шестипалой лапке оказался осколок помельче, которым он немедленно начал молотить по одному из кусков. Ничего хорошего, правда, из этого не вышло – после второго удара хрупкое рубило рассыпалось в мелкую крошку.
Василий стоял перед выпуклым сколом и озадаченно чесал в затылке. Ясно было, что в эту точку бить можно до вечера – толку не будет. Цвет скола был белесоватый без никаких тебе радужных переливов (первый признак того, что чуть глубже располагается так называемая напряженка). Василий покружил около глыбы, трогая и обстукивая выступы, но так и не понял, где же она, зараза, может прятаться. Звук везде был глухой, поверхность – матовая, белесая.
Ну что ж! Если не знаешь, откуда начинать, долби сверху. Первое правило, когда имеешь дело с такими вот громадами… Василий прислонил кувалдометр к глыбе и полез наверх. Наверху тоже ничего глаз не радовало – череп и череп.
– Ломограф!
Приняв длинный заостренный штырь, Василий примерился и ударил. Похожий на матовое стекло материал кололся чуть лучше бетона.
«А, ладно! – решил Василий. – Не раскусим – так продолбим! В армии стены вон вручную сносили – и то ничего…»
Хакая, он вгонял лом в неподатливый утес, в фартук били осколки. Притихшие лупоглазы сидели внизу на корточках и встревоженно следили за единоборством Василия с глыбой.
«Конечно! – стискивая зубы, думал он. – Любой из вас так: не поддается – значит и черт с ней… Дедок говорит – одичали… Конечно, одичаешь, если упорства нету… А мы вот не так!.. Мы по-другому!.. Не поддается – а мы все равно долбим!.. И будем долбить, пока не поддастся!..»
Из-за округлого угла бледно-золотистой опоры, высматривая, видать, глыбу полегче, вышел розовый седенький дедок Сократыч. Остановился и, чуть запрокинув голову, с восхищением стал наблюдать за титаном в фартуке.
– Доброе утро, Василий, – вежливо проговорил он. – Знаете, я, конечно, не скульптор, но будь я скульптором, то лучшей бы модели не пожелал. Вам в Петергофе место, право слово.
Василий ударил еще раз и остановился передохнуть.
– Здорово, Сократыч, – сказал он. – Там у меня возле дома два камушка – как раз для тебя. Тюбика по два-по три, не труднее. Только ты, слышь, не тяни, а то лодыри наши проснутся – ты ж их знаешь: что полегче – себе, а другие – хоть задавись…
Сократыч растроганно округлил голубенькие глазки.
– Спасибо, Василий, – сказал он. – Тогда я прямо сейчас и пойду, вы уж извините… Хотел бы составить компанию, но, как говорится…
– Так а зачем идти? – не понял Василий. – Скоком до «конуры», а оттуда уже куда угодно…
– Нет, знаете, я лучше так… – с вежливой улыбкой отвечал старичок. – Незачем ноги баловать. А то ведь не ровен час вовсе атрофируются…
Дедок ушел, и Василий продолжил долбеж, потихоньку уже сатанея. Стекловидная масса кололась с трудом, цвет по-прежнему имела матово-молочный, признаков напряженной зоны не было и в помине. День тем временем терял жемчужные тона, сирень выцвела, приобрела обычный серо-голубой оттенок.
– Привет, Вась, – раздалось совсем рядом.
Василий снова сделал остановку и посмотрел. Это был Ромка – с разочарованно отвешенной губой и приподнятыми бровями. Как всегда.
– Трудишься? – спросил он.
– Как видишь, – сердито отвечал Василий. – А ты чего же?
– А! – Ромка вяло махнул рукой. – Все на свете не раздолбаешь…
Василий оперся на лом.
– Не пойму я тебя, – сказал он со всей прямотой. – Такой тебе Бог талант дал! Камушки, можно сказать, насквозь видишь! Да будь у меня хоть половина твоего таланта, я бы… – И в избытке чувств Василий глубоко и отвесно вонзил лом в выщербленную вершину.
Склонив голову набок, Ромка без интереса разглядывал глыбу.
– А чего сверху бьешь? – спросил он наконец.
– А откуда бить?
– Вон туда тюкни, – посоветовал Ромка, указывая на неприметную вмятину в боку ущербного молочно-белого утеса.
Василий наклонился, посмотрел – и чуть не плюнул. Ну конечно! Она самая и есть. Напряженка. Он-то, как всегда, бугорки высматривал – напряженка обычно бугорками выпирает… А тут как раз вдавлина…
– Ладно, – буркнул он почти враждебно. – Каждый долбит, как ему сподручней. Ты – сбоку, а я вот – сверху…
– Как знаешь, – изронил Ромка и присел у стены на корточки.
Вот такого поворота Василий, честно говоря, не ожидал. Он-то думал, что Ромка пожмет плечами и пойдет своей дорогой, а он, Василий, дождавшись, пока тот скроется из виду, слезет с камушка и без свидетелей воспользуется мудрым советом. Теперь же оставалось одно – долбить дальше.