– Каких, например? – на всякий случай спросил я.
– Я имею в виду протоколы того заседания.
– Не вижу, почему бы и нет, – ответил я и повернулся к своему главному личному секретарю. – Бернард, в тех протоколах содержится моя точка зрения на проблему, не так ли?
Он пробормотал что-то нечленораздельное вроде:
– Видите ли… э-э-э… я… м-м-м… в общем, но…
– Понятно, – перебил я его. – Дерек, не беспокойтесь, вы сможете их увидеть.
Мой главный личный секретарь побагровел, и казалось, его вот-вот хватит апоплексический удар.
– Но, господин премьер-министр…
Я успокоил его.
– Да-да, знаю, обычно они носят конфиденциальный характер, но данный случай не совсем обычный.
Однако, как оказалось, главного редактора не устраивало только увидеть эти протоколы.
– Надеюсь, их можно будет опубликовать?
– Надеюсь, но поговорим об этом позже. – Дело в том, что я сам их еще не видел, поэтому попросил Бернарда показать их мне сразу же после обеда.
(Столь явное замешательство главного личного секретаря ПМ объяснялось двумя причинами, причем какая именно из них вызывала у него наибольшие опасения, остается только догадываться. Первая, безусловно, заключалась в грубейшем нарушении закона о государственных тайнах: абсолютно беспрецедентной была сама мысль показать протоколы заседания комитета Кабинета прессе! И даже если подобное нарушение закона было бы допущено по прямому указанию премьер-министра (что, кстати, совершенно не обязательно легализует нарушение), то оставалась дополнительная проблема: Хэкер поклялся предать суду того, кто устроил «утечку» информации о содержании обсуждения злосчастной восьмой главы на заседании комитета Кабинета, что несомненно являлось существенно меньшей государственной тайной, чем протокол заседания Кабинета.
Впрочем, Бернарда Вули больше всего беспокоила еще одна проблема, которой он поделился в беседе с сэром Хамфри Эплби сразу же после обеда ПМ с Дереком Бернхэмом. В личных записях сэра Хамфри содержался достаточно полный отчет об этой беседе, в котором он со свойственной ему проницательностью также изложил свои взгляды на политические мемуары вообще и необходимость соблюдения секретности в отношении правительственных материалов в частности. – Ред.)
«БВ вошел в мой кабинет в состоянии крайнего возбуждения. Из его довольно сбивчивых слов стало ясно, что по заверениям, данным премьер-министром прессе, протоколы заседания комитета Кабинета подтверждают его версию, будто бы он не предпринимал никаких попыток запретить к публикации материалы восьмой главы мемуаров его предшественника.
Однако, как сообщил мне Бернард, указанные протоколы еще даже не написаны! Это, на мой взгляд, значительно упрощало проблему – ему оставалось только сесть и написать их.
БВ мой простой совет не устроил, так как, судя по его воспоминаниям, премьер-министр на самом деле пытался не допустить публикацию этой главы. Более того, выразил искреннее удивление, увидев мое удивление по поводу его воспоминаний.
Пришлось объяснить ему, что мои воспоминания не имеют никакого значения. Если в протоколах не упоминается, что он пытался запретить этот материал, значит, он и не пытался.
БВ еще более возбужденно возразил, что искажать протоколы заседаний Кабинета ниже его достоинства, что он хочет жить с чистой совестью. Я невольно задумался, когда это он, интересно, успел приобрести вкус к роскоши и как ему удалось оказаться с этим при правительстве.
Совесть – это категория для политиков. Мы же не более чем скромные функционеры, обязанные воплощать в жизнь распоряжения и желания наших демократически избранных представителей. Как, скажите, мы можем делать что-нибудь не так, если так было приказано теми, кто на законных основаниях представляет наш народ?
Но Бернард, как оказалось, моих взглядов совсем не разделял.
– Человек не может быть сам по себе, как остров, – произнес он.
Я целиком и полностью с ним согласился и даже добавил:
– Поэтому никогда не спрашивай, по ком звонит колокол. Он звонит по тебе.[49]
Тем не менее, он робко попросил меня дать ему совет и высказать свое мнение. Я рекомендовал ему поразмыслить над следующими соображениями:
1. Протоколы не отражают всего, о чем говорится на заседании.
2. Участники нередко меняют свое мнение прямо в ходе заседания.
3. В силу своего избирательного характера протоколы никогда не являются точным и полным отражением обсуждения.
4. Таким образом, то, что говорится во время заседания, являет собой не более чем подборку составляющих для протокола.
5. В задачу секретаря заседания входит выбрать из хаотического набора как правило „сырых“ идей конечную версию, представляющую точку зрения ПМ, которая впоследствии будет должным образом запротоколирована.
Несколько позже Бернард снова пришел ко мне, по-прежнему пребывая в сильном смущении. Он внимательно поразмыслил над моими соображениями и сравнил вопрос о составляющих для протокола с кулинарным процессом. Весьма опасная аналогия. Надо стараться всемерно избегать использования прилагательного „кулинарный“ в отношении как книг, так и протоколов заседаний.
В связи с этим снова возник вопрос правды (или истины, какой бы таковая ни была) и крайне ошибочного представления Бернарда о том, что протоколы могут отражать истинную суть событий и обсуждений.
Я предложил ему взглянуть на все это с иной точки зрения и, как можно терпеливее и яснее, объяснил следующие несколько пунктов.
1. Цель протоколов не состоит в регистрации событий.
2. Их главная цель – защищать людей.
3. Никогда не стоит записывать сказанное премьер-министром, если оно не соответствует тому, что он, возможно, имел в виду, особенно когда это противоречит его публичным высказываниям на данную тему.
4. Короче говоря, протоколы заседаний Кабинета должны носить конструктивный характер. Их главная и основная задача – улучшать сказанное, предельно тактично преподносить материал и оптимально его структурировать.
5. Моральной проблемы, как таковой, не существует. Секретарь заседаний – это не более чем служащий премьер-министра.
Иными словами, протокол заседания являет собой просто краткую запись для последующей интерпретации высказываний, мнений и намерений.
Затем мы перешли к вопросу о самом заседании. Что, собственно, там произошло? По мнению заместителя генерального прокурора, каких-либо правовых оснований для запрета восьмой главы не имелось. Премьер-министр, в свою очередь, согласился с тем, что правовых оснований для этого не имелось (выделено нами – Ред.). Именно это и следует внести в соответствующий протокол.
Это не ложь, это полностью соответствует действительности и, значит, может быть с чистой совестью внесено в протоколы. Судя по всему, БВ ушел вполне успокоенным.
Эти две встречи с Бернардом, посвященные в основном „буре в стакане воды“, подсказали мне несколько фундаментальных соображений о ее возможном происхождении.
То, что наиболее реальной причиной всей этой возни является непреодолимое желание министров и премьер-министров публиковать свои гениальные мемуары, не вызывает особых сомнений.
Когда в те далекие 50-е я впервые поступил на государственную службу, любой достаточно умный и сообразительный человек еще мог пытаться отстаивать тезис, что политика – это вполне честное и по-своему даже почетное занятие. Министры не раскрывали содержания заседаний Кабинета, „утечки“ в прессу считались нарушением доверия, то есть моральным преступлением, а не обычным инструментом управления. И если министерство по тем или иным причинам не справлялось со своими обязанностями, то министру не оставалось ничего иного, кроме как подать в отставку.
Государственные же служащие, в свою очередь, свято соблюдали принцип анонимности и традиции благоразумного молчания, которые надежно скрывали от остальной части населения тот факт, что по сути именно они управляли страной.
Соответственно, мемуары и личные дневники премьер-министров, по моему глубочайшему убеждению, достойны самого сильного осуждения. Непосвященные могут, конечно, получать удовольствие и искренне верить, что великие мира сего поверяют им самые сокровенные тайны, когда читают чудовищно откровенные исповеди о том, как на самом деле принимаются якобы судьбоносные решения (или, что бывает намного чаще, не принимаются). Для многих политиков характерен некий „оживленный“ стиль изложения, которым со временем овладевают те из них, у кого не хватает либо мыслительной основательности, либо достаточно развитого интеллектуального аппарата, чтобы адекватно передать свои глубокие помыслы, то есть тех качеств и умений, которые были бы способны делать их творения менее пригодными для чтения, но зато куда более правдоподобными.
Даже если мы оставим в стороне крайне низкий уровень литературных достоинств большинства таких мемуаров, то главное, тем не менее, остается: публиковать откровения подобного рода не следует ни при каких условиях!
В этих воспоминаниях старая добрая картина отношений ответственного господина и его верного слуги обычно искаженно представляется в виде действий хитрых бюрократов, которые всеми правдами и неправдами стремятся манипулировать честными и невинными политиками. И хотя последние прекрасно понимают, что это не более чем нелепая пародия на действительность, остается опасность того, что немало простых неискушенных душ могут наивно подумать, что во всем этом есть и определенная доля истины.
Процесс разложения начался с публикации дневников Кроссмана. Ведь стоит только одному министру раскрыть тайны Кабинета, как остальные тут же стремятся „не отстать“ от него. Что, как правило, сводится прежде всего и в основном к попыткам представить себя исключительно в наилучшем свете.
Когда читаешь, как реальные события одного и того же периода описываются различными министрами одного и того же правительства (причем, судя по их собственным откровениям, все они без исключения совершали достойные поступки и принимали безошибочные решения), становится практически невозможным понять, на кого, собственно, возлагать ответственность за десятилетия беспрецедентного и неизменного политического убожества.
Соответственно, единственным наиболее доступным козлом отпущения должен был, с логической неизбежностью, быть сделан как вы думаете кто? Конечно же государственный служащий! Это привело к огорчительным, достойным всяческого сожаления изменениям в общественном мнении, в результате чего столь необходимая роль госслужбы в повышении уровня благоразумия и основательности принимаемых решений, консультировании своих политических господ по наиболее актуальным и деликатным вопросам, анализе прецедентов, подготовке наиболее оптимальных вариантов и предостережении министров о наиболее вероятных последствиях их политических инициатив стала восприниматься не как попытка направить узкие политические интересы на благо страны, а, скорее, как врожденное стремление противодействовать всему прогрессивному и разумному. Конечно, всегда можно возразить, что прячась за завесой секретности, мы просто-напросто преследуем узкие ведомственные интересы государственной службы, тем самым нанося явный ущерб очевидным преимуществам политики „открытого правительства“. Парадоксально, но на деле это далеко не так.
Когда в 60-х мне впервые довелось присутствовать на заседании Кабинета в качестве одного из личных секретарей ПМ, членов Кабинета откровенно раздражало смертельно скучное рутинное обсуждение вопросов заранее подготовленной повестки, и они то и дело прерывали его всплесками забавных и, как правило, не имевших прямого отношения к делу замечаний, которые частенько вызывали противоречивые комментарии и даже ссоры. Теперь, когда я через двадцать с лишним лет вернулся сюда уже в качестве секретаря Кабинета, все его члены мирно сидят за столом, старательно делают записи для последующих мемуаров и выступают только для того, чтобы остальные записали его слова для своих собственных воспоминаний.
Для государственной службы это оказалось явлением на редкость положительным по одной простой причине: успешное продвижение в сторону „открытого правительства“ практически всегда ведет к заметному повышению уровня секретности. Ибо, как только какой-либо орган (парламент, местный совет, Кабинет министров) становится открытым для представителей общественности, те тут же начинают использовать его не для обсуждения по-настоящему важных государственных проблем, а для публичного изложения своих собственных воззрений. Реальные же дебаты происходят тогда в небольших и куда менее формальных группах.
В правительстве такие небольшие группы нередко включали в себя одного или более старших государственных служащих, благодаря которым во многих обсуждаемых предложениях уже на той стадии появлялись элементы здравомыслия и практической применимости. Таким образом, движение к более открытому правительству неизбежно повышало уровень закрытости и, соответственно, качество принятия решений в высших эшелонах власти.
И вот сейчас это снова ставится под угрозу на редкость глупым и фактически беспрецедентным желанием Хэкера показать протоколы заседания комитета Кабинета редактору некоей газеты с соответствующим риском, нет, скорее, уверенностью в их последующей публикации. И только благодаря нашему с Бернардом присутствию на том самом заседании возможный ущерб может быть сведен к минимуму. Именно для этого ему надо изложить указанные протоколы в том виде, в котором я настоятельно попросил Бернарда их изложить».
49
Хемингуэй «По ком звонит колокол» – (прим. ред.)