И сейчас мальчик поднял солнцезащитную шторку на иллюминаторе и смотрел на Солнце. Таким оно было? В этом последнем сне о Чудовище, когда папа выстрелил из ружья? Таким или еще более красным? Букв становится все больше, и состязание вот-вот завершится. Может, ему самому стоит пройтись по самолету и найти этого человека, пока мама вышла в туалет... А если он ошибается?
- Привет, парень.
Мальчик поднял голову - Чип облокотился о спинку кресла и улыбался:
- Любуешься картинкой в окошке?
Мальчик кивнул, а потом сказал:
- Здравствуйте!
- Она не особо-то меняется? Я имею в виду картинку...
Мальчик снова кивнул - нет, он не ошибается.
- И мне кажется, что ты догадываешься почему. Я прав, парень?
Мальчик посмотрел в смеющиеся шальные глаза Чипа и чуть слышно проговорил:
- Оно скоро проснется.
- Кто? - Смеющиеся глаза вдруг сразу стали серьезными.
- Я не знаю... Я называю это Чудовищем.
Чип какое-то время внимательно смотрел на мальчика, потом перевел взгляд на соседнее кресло:
- Позволишь присесть?
- Конечно. - Мальчик хотел что-то добавить про то, что это мамино место, но передумал. - Присаживайтесь.
И тогда зажглись световые табло - самолет начал снижение.
* * *
А некоторое время назад Чип довольно весело выпивал в обществе братьев-телевизионщиков. Он уже давно понял, что происходит ЧТО-ТО не то и самолет вовсе не приближается к солнечной стране, которую Чип когда-то мечтал посетить, а потом посетил и не нашел там следов своих юношеских восторгов. Именно тогда Чип впервые почувствовал, что энтропия окружающего Мира переносится внутрь его, что Мир остывает и сокращается в размере, но в нем все же еще остались живые островки тепла. Один из таких островков Чип встретил на берегу моря, в некотором из бесчисленных белоснежных городков, окунувшихся в апельсиновые деревья и в звенящую синеву Средиземноморья. Городок этот располагался где-то между Валенсией и Аликанте, а островком был красивый семидесятипятилетний дед, сохранивший осанку тореадора, густоту волос, когда-то черных как смоль, а сейчас посеребренных, и коварную влюбленность в глазах, свойственную чародеям и великим поножовщикам. Когда-то в молодости дед был леваком, потом анархистом, участвовал в гражданской войне, но генералы, с ослепительными улыбками проливавшие кровь, как вино на веселой попойке, и умеющие умирать молодыми, уже давно не тревожили его душу, как и тени Франко, Гарсиа Лорки, Сальвадора Дали и многих других, великих и разных, встреченных им в жизни, давно не беспокоили его по ночам. Он владел небольшим чистым и светлым кафе, расположившимся на чудной, идущей вдоль бухты набережной, укрытой тяжелыми, шепчущими на ветру шапками высоченных пальм, и любил посидеть за столиком с поздним клиентом, посмотреть на море, за все его семьдесят пять лет так и не изменившее своего запаха, и поговорить о том о сем. Одним из таких поздних клиентов как-то оказался Чип - усталый и поссорившийся с шумной и пафосной тусовкой, с которой он отдыхал и снимал какой-то клип. Чип был зол и подумывал о том, что ему не мешает выпить пива, причем одну кружку он шарахнет сразу, а с другой посидит какое-то время в одиночестве.
Чип зашел в кафе, бросил официанту:
- Дос сербесса*! - И пошел занимать самый дальний столик, куда осенью в ветреную погоду долетали брызги прибоя. Сейчас лето полностью вступило в свои права, и бархат ночного моря был неподвижен, как черные крылья огромных уснувших бабочек. Испанский Чипа ограничивался возможностью сделать заказ в ресторане, договориться с проституткой или гостиничным портье, но Чип знал, что эти люди ценили, когда к ним обращались на их родном языке, и они нравились Чипу больше пафосной и шумной тусовки, с которой он приехал в их страну. Он быстро выпил кружку ледяного пива, набрал полные легкие морского воздуха и подумал, что с удовольствием просидел бы за этим столиком остаток жизни. И тогда, словно сотворившись из ночи, появился этот Дед. Он с улыбкой гранда или предводителя контрабандистов, обнажившей ровный и все еще безупречной белизны ряд зубов, поинтересовался, не помешает ли. Чип вообще-то хотел посидеть в одиночестве, но Дед был уж очень колоритен, и Чип решил, что общение с таким персонажем действительно не помешает. Далее Дед поинтересовался у Чипа, не француз ли он.
* Два пива (исп.).
- Нихт, - ухмыльнулся Чип, а потом добавил, - нон...
- Дойчлянд?* - Дед посмотрел на Чипа и тут же отрицательно покачал головой. - Вэ ар ю фром?**
- Фром Раша***, - улыбнулся Чип. - Руссо...
* Германия? (нем.)
** Откуда вы? (англ.)
*** Из России (англ.).
- Руссо?!!
- Си, сеньор... Так точно...
- Так точно, - повторил испанец. Казалось, он очень обрадовался. - Я немного говорю по-русски. Так точно. Именно так говорил мой друг (испанец имел сильнейший акцент, путал буквы: й-а-а ньемнохо говорью руссо, - но Чип понимал его, к тому же познания Чипа в испанском были значительно беднее). Испанцы помнят русских, и многие благодарны им за тридцать шестой год, правда, сейчас времена меняются.
- Да, действительно, - согласился Чип.
- У меня был друг, русский летчик, мы звали их "курносые"... Он погиб под Мадридом, когда уже распустили интербригады и поражение Республики стало неизбежным... Его звали Миша. Он говорил, что это - медведь. Русский медведь.
- Наверное, так, - улыбнулся Чип. - Стало быть, тезка.
- Тезка?
- У нас с ним одно имя. Я тоже Миша. Михаил Коржава.
И они познакомились.
Они говорили долго, пока не перебрали множество тем - от корриды, фиесты и русских пельменей до секретов виноделия, где род Деда оказывается весьма преуспел; от работ Эль Греко и Веласкеса, возможности реставрации тоталитаризма в России до сумасшедшей архитектуры Гауди, которую Чип наблюдал в Барселоне и ее окрестностях. И чем больше они говорили, тем уютнее становилось Чипу и тем меньше ему хотелось покидать человека, чей род уже не одно столетие превращал виноградный сок в вино - Чип оценил молодой янтарный мускат и терпкое красное трехлетнее - и в чьих жилах скорее всего вместо крови пульсировало расплавленное Солнце.
А потом Дед показал Чипу свою наваху с инкрустированным лезвием и блеснувшей, словно зрачок пантеры, канавкой - кровостоком. Дед сказал, что наваха досталась ему еще от отца. А Чип подумал, что он-то рос без отца и поэтому его наследство - лишь поиски утрачиваемого мужества. Чип твердо решил встать предстоящей зимой на сноуборд* или совершить затяжной прыжок с парашютом - эстетский бунт, он же паника перед нашествием Андротина, вернее, перед нашествием Вечной Бабы.