Когда они отъехали метров сто от городских ворот, высокий всадник, не видя перед собой на дороге никого, кроме обычных путников и крестьян, откинул капюшон, закрывавший его лицо, пока они двигались по улицам Лондона. И тогда можно было увидеть, что это красивый молодой мужчина лет двадцати пяти или двадцати шести, темноволосый, с голубыми глазами и рыжеватой бородой; на голове у него была черная бархатная шапочка, которой ее слегка выступающий край придавал вид скуфьи. Хотя он не выглядел старше указанного нами возраста, он, однако, уже потерял первую свежесть молодости и по его бледному лбу пролегла глубокая морщина, свидетельствовавшая о том, что не одна тяжкая дума заставляла склоняться его голову; но сейчас он был похож на узника, который вновь обрел свободу и, казалось, отложил на время все заботы и серьезные дела, ибо с искренним видом и явно добрым настроением подъехал к спутнику и приноровил шаг своего коня к ходу его лошади.
Прошло несколько минут, а разговор между ними никак не завязывался: казалось, они были поглощены тем, что взаимно изучали друг друга.
— Клянусь святым Георгием, собрат, — начал молодой мужчина в черной шапочке, первым нарушая молчание, — я считаю, что, когда людям, вроде нас с вами, предстоит вместе дальний путь, им — если вы не предложите ничего лучшего — необходимо поскорее познакомиться. Это, не правда ли, избавит нас от скуки и приведет к дружбе? Кстати, я считаю, что вам было бы небесполезно, когда вы ехали послом из Гента в Лондон, если бы добрый попутчик, наподобие меня, рассказал вам о столичных обычаях, назвал имена самых влиятельных при дворе вельмож, заранее предупредив о недостатках или достоинствах суверена, к которому вас послали. Я охотно сделал бы это для вас, если бы счастливый случай свел нас в поездке. Но прежде всего давайте начнем с того, что вы назовете мне ваше имя и ваше звание, ибо я подозреваю, что обычно вы занимаете другое место, а не должность посла.
— А вы позволите мне задать вам потом те же вопросы? — с недоверчивым видом спросил человек в вязаном колпаке с зеленой оторочкой.
— Несомненно, ведь доверие должно быть взаимным.
— Ну что ж! Зовут меня Гергард Дени, я глава цеха ткачей города Гента, и, хотя горжусь своим положением, мне время от времени приходится оставлять челнок и помогать Жакмару в управлении государственными делами, которые во Фландрии идут не хуже, чем в других странах, так как ведают ими цеховые старшины: будучи выходцами из народа, они знают, по крайней мере, что народу надо. Ну а теперь ваш черед отвечать, ведь, по-моему, я сказал все, чего вы хотели узнать.
— Меня зовут Уолтер, — ответил молодой рыцарь. — Моя семья, богатая и родовитая, но могла быть еще богаче, если бы моя мать по несправедливости не проиграла крупную тяжбу, лишавшую меня лучшей доли наследства. Я родился в один день с королем Эдуардом; у нас была одна кормилица, поэтому он всегда относился ко мне с большим расположением. Я вряд ли смогу точно определить место, какое занимаю при дворе; я везде — на охоте, в армии, на совете — бываю вместе с королем. Короче говоря, если он хочет судить о чем-то так, как будто видел это собственными глазами, то обычно поручает мне разобраться в этом на месте. Вот почему он посылает меня к Якобу ван Артевелде, кого считает своим другом и весьма уважает.
— Не мне надлежит осуждать выбор, сделанный таким мудрым и могущественным государем, как король Англии, да еще в вашем присутствии, — ответил, поклонившись, Гергард Дени, — но мне кажется, что он выбрал слишком юного посланника. Когда хотят взять старую лису, не берут на травлю молодых собак.
— Это верно, если люди стремятся обмануть друг друга и речь идет о политике, а не о торговле, — наивно возразил тот, кто назвал себя Уолтером. — Но когда мы по-доброму, честно будем договариваться об обмене товарами, то, как дворяне, найдем согласие.
— Как дворяне? — переспросил Гергард Дени.
— Конечно! Разве Якоб ван Артевелде не из благородной фамилии? — рассеянно осведомился Уолтер.
Гергард расхохотался.
— Ну да, куда там, из такой благородной, что граф де
Валуа, отец короля Франции, пожелав в молодости отправить Артевелде в путешествие, чтобы он получил хорошее образование, брал его с собой на остров Родос, а когда Жакмар вернулся, король Людовик Десятый Сварливый счел его столь высокообразованным, что дал ему должность при дворе. Так вот, он сделал его слугой в своем хранилище фруктов. Так что, учитывая занимаемую им высокую должность, он смог очень выгодно жениться, взяв в жены дочь варильщика меда.
— Значит, ему пришлось проявить немало личных достоинств, чтобы приобрести власть, какой он сейчас пользуется, — возразил Уолтер.
— Да, конечно, — согласился Гергард с неизменной своей улыбочкой, смысл который менялся в зависимости от обстоятельств. — У него зычный голос, он способен громко и долго кричать против знати, а это очень большая личная заслуга, как утверждаете вы, в глазах людей, изгнавших своего сюзерена.
— Говорят, он по-королевски богат?
— Нетрудно собрать богатства, когда, подобно восточному султану, получаешь проценты с ренты, с бочек, с вина и все доходы сеньора, отдавая в этом отчет лишь тем людям, кому сам желаешь его отдать; причем его так боятся, что не найдется такого горожанина, кто посмел бы не ссудить ему деньги, какой бы значительной ни была сумма, даже если тот прекрасно знает, что никогда ни единого эстерлена не получит обратно.
— Вы говорите, что Жакмара все боятся. А я-то думал, все его любят.
— А тогда зачем его, словно римского императора, постоянно окружают шестьдесят или восемьдесят стражников, не подпускающих к его особе ни одного человека с кинжалом или копьем? Правда, поговаривают, что эти стражники служат ему не столько для защиты, сколько для нападения, а среди них есть два-три человека, так хорошо знающие его самые глубокие тайны, что, когда им попадается враг Жакмара, тому стоит лишь знак подать, как враг этот исчезает, сколь бы высокое положение ни занимал и сколь бы знатен ни был. Послушайте, хотите я кое-что вам скажу? — продолжал Гергард Дени, ударив по колену Уолтера, который, казалось, уже несколько минут почти его не слушал. — Так долго продолжаться не будет. В Генте есть люди, ни в чем Жакмару не уступающие, они так же хорошо и даже лучше его заключат с Эдуардом Английским все политические и торговые договоры, что устроят столь великого короля. Но почему вы, черт возьми, смотрите куда-то в сторону, о чем вы думаете?
— Я слушаю вас, метр Гергард, и не упускаю ни слова из того, что вы говорите, — рассеянно ответил Уолтер (либо он думал, что его слишком большое внимание к разговору вызовет подозрение у собеседника, либо уже узнал все, что ему хотелось разузнать, либо, наконец, в самом деле, взгляд его что-то привлекло). — Но, слушая вас, я смотрю на великолепную цаплю, взлетевшую вон с того болота, и думаю, что, будь у меня сейчас один из моих соколов, я доставил бы вам удовольствие наблюдать соколиную охоту. Однако, клянусь честью, мы и без него ее увидим… Видите, вон оттуда выпустили сокола: он преследует длинноклювую птицу. Гони ее! Гони! — кричал Уолтер, словно сокол его мог слышать. — Но смотрите, метр Гергард, видите: цапля заметила врага. Ах ты, трусиха! — вскричал молодой рыцарь. — Теперь тебе не уйти; если твой противник — породистый сокол, ты погибла!
Цапля, действительно заметившая грозящую опасность, испустила жалобный крик, который они слышали, хотя были от нее далеко, и начала взмывать ввысь, как будто стремилась скрыться в облаках. Сокол же, увидев ее движение, воспользовался для атаки тем же маневром, к какому прибегла для защиты его жертва, и, пока цапля вертикально поднималась вверх, по диагонали понесся к той точке, где они должны были столкнуться.
— Браво! Молодец! — кричал Уолтер, наблюдавший это зрелище с тем захватывающим интересом, какой оно обычно внушало благородным охотникам. — Прекрасная атака, прекрасная защита! Гони ее, гони! Роберт, тебе знаком этот сокол?