- "Почему же Вы не выступили тогда на Совещании и не сказали всего этого?"- спросил я архиепископа Вениамина.
- " Меня обманули, - буквально ответил он, - вызвали в Предсоборную комиссию и долго внушали, что постановления 1961 года как вытекающие из государственных законов, не могут подыматься как дискуссионный вопрос. Что никакой дискуссии о них не будет и не должно быть. Ну, а теперь я увидел, что дискуссия была и меня обманули".
- " Владыко, - удивился я, - но раз Вы увидели, что дискуссия была, почему же Вы тоже не высказали своих взглядов?"
Архипископ Вениамин посмотрел на меня и грустно произнес: -" Знаете, я пробыл двенадцать лет на каторге на Колыме. Вновь начинать это в моем возрасте я не в силах. Простите!" Далее мы разговорились о его записке в Предсоборную комиссию. Архиепископ Вениамин сказал, что охотно мне ее даст и добавил " Если можете, вывезите ее за границу. Пусть там знают, что здесь происходит. Можете ее показывать другим, но ни в коем случае не печатайте, даже без моего имени. Догадаются. А посылать и печатать документы за границей - это у нас считается как измена Родине".
30 мая
В воскресенье 30 мая, в десять часов утра началась Божественная литургия в старинном Троицком Соборе Лавры преподобного Сергия. Служил ее прибывший из Москвы Патриарший местоблюститель митрополит Пимен с сонмом священников и диаконов. Алтарь Троицкого собора значительно меньше, чем в Успенском, и потому архиереи и другие члены собора были размещены не в нем, но в самом храме в особо предназначенных для них местах, впрочем, без точного обозначения, кто какое должен занять место. Позади, за деревянной перегородкой, стоял народ. До начала литургии в Лавру еще пускали, потом закрыли ворота, и милиция и дружинники стали выгонять народ. Тех кто был уже внутри церкви, не трогали. Собор был переполнен. Казалось, что эти строгие милицейские меры объяснялись тем, что ожидался приезд Кипрского президента, архиепископа Макария, и видимо в связи с этим приездом( в целях предотвращения покушения) приняты были чрезвычайные меры.
Литургия прошла молитвенно и торжественно. После ее окончания мы вышли на площадь перед собором. Там собралось много народу, как членов Собора, так и просто молившихся в церкви. Люди разбились на группы и беседовали между собою. Ко мне подошел архиепископ Рижский Леонид.
- " Простите меня, - сказал он, - что я вчера так ответил на Ваш вопрос. Но около нас близко стояли люди. Боялся, что услышат. Конечно, я вполне сочувствую тому, что Вы говорили на Архиерейском совещании, особенно о приходах. Но нам говорить об этом невозможно. Вы, наверное, знаете, что тех, кто писал в Предсоборную комиссию о постановлениях 1961 года в смысле необходимости их изменения, вызывали в Москву и строго внушали не касаться на Соборе этих вопросов. Всякая оппозиция постановлениям 1961 года рассматривается властями как антисоветчина". Я спросил владыку Леонида, дошли ли до него мои письма из Брюсселя.
- " Как же все дошли! Но, конечно, цензура по пути их следования, прочитала, и мы боялись, что Вам не дадут визу для приезда на Собор".
Тут мне на память пришел инцидент с проверкой моей визы на границе и как я тогда не мог понять в чем дело.
- " Но, если бы мне дали визу, что немыслимо, - возразил я, - это был бы большой скандал, ставший в скором времени известным на Западе".
- " Да, но они бы Вам прямо не отказали, а сказали бы, что произошло какое-то недоразумение, задержка, и дали бы Вам визу через два дня, к окончанию Собора. Конечно, попросили бы извинения за задержку".
- " Однако этого не случилось, - сказал я, - и Куприянов, советский консул в Брюсселе, был даже со мной любезен и без затруднения выдал визу".
- " Тем лучше, - сказал архиепископ Леонид, - но будьте осторожны. Вы собираетесь еще говорить на Соборе?"
- " О постановлениях 1961 года - да. Это самый важный вопрос. А о тайном голосовании я уже сказал на Совещании. Достаточно, все равно выберут Пимена".
-" Владыко, не советую Вам выступать, - ответил архиепископ Леонид, Вас могут не выпустить из Советского Союза".
В этот момент, я вдруг вспомнил о моем странном состоянии отравления. Неужто все, что говорит архиепископ Леонид правда?
- " Я сомневаюсь в подобных мерах, очень маловероятно, - возразил я. Хотя я не бельгийский гражданин, а апатрид по паспорту, но все же признанный бельгийским правительством епископ Русской Православной Церкви в Бельгии. Кроме того, у меня много знакомств и связей с влиятельными бельгийскими кругами, начиная с кардинала Сюненса, да и в других странах, они не будут молчать, если меня задержат в СССР. Поднимется шум, создастся дипломатический инцидент, который совсем не в интересах советского правительства. Самое большее, что может произойти - это то, что меня вышлют отсюда и в будущем не будут пускать".
- " Все это так, - заметил архиепископ Леонид, - но Вы не должны забывать, что у Вас в Москве брат и его семья, и они могут пострадать".
- " Но, то что Вы говорите, совершенно невероятно. Сейчас же не сталинские времена, - ответил я. Только за то, что я что-то скажу или не скажу на Соборе, с моим братом и его семьей ничего не сделают. Брат о моих действиях знает т одобряет их. Он сам и его сын Никита, отсидели в лагерях и ничего не боятся".
- " Все это так, но будьте осторожны. Это мой Вам совет, - сказал архиепископ Леонид. После этого наш разговор перешел на положение дел в епархии архиепископа Леонида. Он жаловался на трудности с уполномоченным, особенно в связи с двумя женскими обителями, находившимися в его епархии. В час дня мы пошли обедать.
Я сидел за большим столом, за которым обедало около восьми архиереев, среди них митрополит Ярославский Иоанн. Уже под конец обеда он меня спросил через стол, так что все услышали: -" Ну как, Владыко, Вы все еще остаетесь при своем мнении о постановлениях о приходах? Или переменили его?"
- " Остаюсь при моем мнении", - ответил я.
- " А разве прения на Архиерейском совещании Вас не убедили?"
- " Нет, не убедили",- твердо ответил я.
-" И Вы будете говорить об этом на Соборе?"
- " Да, предполагаю".
-" Почему? Вот митрополит Антоний решил не выступать", - сказал митр. Иоанн.
- " Надо быть последовательным", - ответил я.
На этом разговор прекратился, водворилось молчание, но лица у слушавших были напряженные.
Оставалось свободное время до приезда гостей из Москвы и открытия заседания Собора. Желающим было предложено осмотреть находящийся в лавре государственный музей. Нужно сказать, что вся Лавра как таковая, со всеми находящимися в ней церквами и зданиями, считается государственным музеем-заповедником. Но почти все церкви и большинство зданий переданы в ведение Церкви для совершения богослужений, помещения Академии и Семинарии и т.д. В помещении Академии находится также церковно-археологический кабинет, своеобразное и довольно богатое собрание икон и церковных предметов разного качества. Все это в ведении Церкви, и я много раз все это видел во время моих предыдущих посещений Лавры и не стал бы осматривать церковно-археологический кабинет сейчас. Но кроме него в Лавре имеется и Государственный Музей, богатый иконами и особенно митрами, сосудами и другими ценными церковными предметами, помещающийся, если не ошибаюсь, в так называемых Елизаветинских палатах. Этот музей обыкновенно не показывают приезжающим из-за границы духовным гостям, во всяком случае умалчивают о его существовании. Вероятно, чтобы у них не создалось впечатления, что советская власть заграбила у Церкви ее ценности и теперь не возвращает их ей. Мирским иностранцам, посещающих Лавру по линии Интуриста, музей это охотно показывает, только за плату в валюте. Более того, как мне рассказывал в Москве в 1969 году водитель такси, когда он хотел во время своего отпуска посетить этот музей, с него тоже потребовали валюту, которой у него не было , его отказались впустить за цену билета в рублях, и узнав, что он советский гражданин, пригрозили вызвать милицию, на что московский шофер негодовал.