— Где? Когда?
— В райцентре. В тот год, когда колодец засыпали, — Проня поправил сползающую с плеч тельняшку, для убедительности добавил: — Вот эту самую матросскую рубаху он тогда мне подарил.
Чернышев зло покосился:
— Не крути! Рассказывай, как на духу! Иначе за сокрытие преступления в колонию сядешь.
«Загибает Маркел Маркелович. Не те времена, чтобы за разные пустяки в каталажку садить. Хотя черт их знает… Вон у милицейского начальника какие крупные звезды на погонах, да еще по две на каждом. Власть, должно быть, у него немалая. Может, чего доброго, и арестовать…» Проня опять вздохнул:
— А чо крутить. Все, как ясный день. В ту осень телушка наша ногу сломала, пришлось прирезать. Поехали с бабой в райцентр, мясо продали. Фроська мне десятку на рубаху сунула. А чо такое для меня десятка? Ну, пошел я по ларькам смотреть, этот мужик аккурат и подвернулся. Он у нас на уборочной работал, из города присылали его. Как-то в Ярском доводилось с ним выпивать, навроде знакомые были. Вот у ларьков и подвернулся он мне. Говорит, бери по-шустрому две бутылки красной, закуска есть. А рубаху я тебе матросскую бесплатно дам, ей износа не будет. Подумал: а чего мне от дармовщинки отказываться? У него машина возле базара стояла. Закрылись мы в кабине и выпили обе бутылки. А когда он закуску из-под сиденья доставал, там я Витькин ключ и заприметил.
— Что ж ты Столбову не сказал об этом, когда он у тебя про ключ спрашивал? — снова вскипел Чернышев.
— Когда Витька заводил разговор о ключе, я еще не видал его у того мужика. Да и зачем на хорошего человека говорить. Он же мне рубаху подарил, а Витька из-за ключа не обеднял.
— Подарил! — Чернышев сердито плюнул. — За твои деньги…
— Деньги совместно пропили, а рубаха крепкая. Сколь годов таскаю… Да и закуска, куда ни кинь, его была.
— В какой машине пили? — спросил подполковник.
— Не помню, — попытался увильнуть Проня.
И опять взбеленился Чернышев:
— Зло на Столбова вон сколько времени помнишь!… Говори всю правду, добром тебя просят…
Проня чуть не до ушей втянул голову в плечи:
— Машина ЗИЛ, почти новая.
— Кабина какого цвета?
— Кто его знает, как тот цвет называется.
— Как — кто его знает? — подполковник строго посмотрел на Проню. — Вы что, дальтоник? В цветах не разбираетесь?
— Разбираюсь мало-мальски.
— Так какой же была кабина: зеленой, синей, красной?
— Не зеленая, не синяя и не красная. Навроде желтой, только не совсем. Вот когда у моего пацана Степки живот схватит… Как тут культурно сказать? — Проня пожал плечами: — Детского помета, что ли?
Чернышев, чтобы скрыть внезапную улыбку, отвернулся, заходил по кабинету широкими шагами, приговаривая:
— Ах, культура ты, культура. Не сносить тебе головы, голуба ты моя. Годов тебе немало уже, а разуму — что у твоего Степки, — и, остановившись против Прони, спросил в упор: — Когда ты, Прокопий Иванович, только за ум возьмешься? Сколько уж времени я тебя к настоящей жизни тяну, на бульдозериста с грехом пополам выучил, думал, поймешь, человеком станешь, а ты ничего не понимаешь.
Проня слушал, как завороженный, растерянно мигая покрасневшими веками и придерживая рукой сползающую с плеч тельняшку. Со стороны казалось, будто его только-только разбудили и он спросонья никак не может сообразить, что же вокруг него происходит. Кое-как нарисовав в протоколе допроса свою фамилию, он так и ушел, беспрестанно хлопая глазами и придерживая одной рукой на плече тельняшку. Ушел, удивляясь, почему его отпустили домой…
После Прони Тодырева подполковник беседовал с Мариной Зорькиной, Юркой Резкиным, заикающимся шофером председательского «газика» Сенечкой Щелчковым. Все они к предыдущим своим показаниям, кроме незначительных уточнений, ничего нового не добавили.
Дольше других в кабинете Чернышева пробыли Столбов и Егор Кузьмич Стрельников. Столбов припомнил, что отданные ему шофером туфли и косынка были завернуты в газету «Сельская жизнь» и над ее заголовком — карандашная надпись «Ярское». «Сельскую жизнь» в Ярском выписывал почти каждый третий житель, но подполковник, начав беседу с бывшим почтальоном Егором Кузьмичом Стрельниковым, в первую очередь поинтересовался, как могла появиться на газете карандашная надпись названия села.
— Дак это, слышь-ка, в узле связи райцентра, когда между почтальонами распределяют газеты, на каждой пачке их пишут название деревни. Чтоб не запутаться, значит, — пояснил Егор Кузьмич.
— Не помните, кому из подписчиков отдали тот экземпляр «Сельской жизни»? — на всякий случай спросил подполковник.
Старик погладил голую макушку, задумался.
— Великие события помню, дни рождения выдающихся людей и своих деревенских… а вот газету не припомню.
— А вы постарайтесь припомнить. Возможно, что-то необычное в тот раз произошло. Ничего такого особенного не было?
И опять задумался старик, опять начал гладить макушку. Подполковнику показалось, вроде Егор Кузьмич что-то вспомнил, но не решается говорить. И тогда он подбодрил старика:
— Дело прошлое. Опасаться вам нечего, а вот расследованию большую помощь окажете, если будете со мною откровенны.
— В силу возможности я с милицией всегда откровенный, — оживился Стрельников, какую-то секунду еще поколебался и заявил: — Там еще, слышь-ка, такая оказия произошла: не хватило у меня в тот раз газет. Вот только не припомню, «Сельской жизни» или каких других. Или спер кто, или обронил где…
— А как вы почту в село доставляли? На каком транспорте?
— Корреспонденцию-то? Всегда на лошадке. Ходочек у меня был легонький, с плетеной кошевочкой… Помню, тогда в райцентре все газеты получил, а в Ярское приехал — не хватает. Куда делись, до сих пор ума не приложу.
— Попутчиков никаких не подвозили?
— Дак ведь, слышь-ка, всякое бывало. Одному невесело ехать, а когда с попутчиком — не заметишь, как от райцентра до дому отмахаешь… Брал иной раз попутчиков, чего таить. А вот в тот раз, как сейчас помню, один ехал. День был дождливый, в такую погоду пешим не отправляются в путь, все норовят от дождичка в машинах укрыться. — Егор Кузьмич смущенно опустил глаза, помолчал. — И еще одна оказия в тот раз случилась: вместе с газетами пропала телеграмма Марине Зорькиной от ее жениха. Я про это уже рассказывал молодому милицейскому офицеру, который с колодцем разбирался.
— Может, в узле связи оставили или дорогой обронили? — высказал предположение подполковник.
Егор Кузьмич пожал плечами:
— С узла связи, хорошо помню, все забрал, а вот обронить дорогой… Так ехал-то тихонько. Разве, когда с машиной разъезжался, ходочек мой в кювет сполз, чуть не опрокинулся… Было такое. Всего две машины мне встретились. Со второй хорошо разъехались, а вот с первой в узком месте встреча произошла, пришлось сворачивать с пути, — старик помолчал. — Встретилась она мне, слышь-ка, аккурат возле древних курганов, где в довоенную пору раскопки производились. Вот об тех раскопках могу очень даже многое сказать…
— Древности — штука интересная, но в первую очередь нам надо со своими раскопками разобраться, — остановил подполковник.
— Дак оно, конечно, — быстро согласился Егор Кузьмич. — С культстановским колодцем, слышь-ка, вон какая антересная история происходит…
Уехал Гладышев из Ярского поздно ночью. Маркел Маркелович Чернышев убеждал его остаться, потаскать из Потеряева озера на утренней зорьке окуней, но он отказался. Не терпелось пораньше на следующий день увидеть вернувшихся из Новосибирска Бирюкова и Голубева. Нужно было ставить окончательную точку в этом запутанном деле большой давности.