Потом на Землю ушел транспорт, тот самый, на котором и 512-й мог бы лететь. Вывозили всех белых: кто заканчивал обучение, того освобождали, а кто только приступал - ехал досиживать в земные тюрьмы.

Надо думать, последних ждал физический труд и скорая амнистия.

Интеллектуальное общество, похоже, приказало долго жить, по крайней мере - пока не кончится это безумие. Никому больше не нужны зеки, получающие фундаментальное образование и научную степень. Ну да ничего, перебесятся узкоглазые, поймут, что наказание и исправление не имеют ничего общего. Впрочем, ничего они не поймут - что могут понять люди, собирающиеся истребить две трети землян только за расовую принадлежность? Затмение какое-то...

* * *

На некоторое время жизнь на Шестнадцатом спутнике стала просто раем.

Народу мало и сплошная демократия - Адам много часов провел в беседах с Хаимом, бывшим начальником колонии, здоровенным негром, весьма умным и образованным человеком.

Шестнадцатым спутником колонию в свое время прозвали в шутку, а потом это прижилось. В конце концов, эта гантель по размерам была не меньше Атланты, и уж в несколько раз больше Мидаса. Впрочем, от последнего теперь не оставалось и четверти первоначальных размеров:

найденные в этом обломке черт-знает-чего ценные металлы и элементы за пятьдесят лет безжалостно выскреблись, и пустой, как скорлупа грецкого ореха Царь Мидас никак не тянул на звание одного из спутников Юпитера. Так что на самом деле семнадцатый спутник, строящийся в данный момент на скорую руку, был шестнадцатым. Никаких совпадений, - говорил себе Адам, - никаких пророчеств.

Вскоре пришел другой транспорт - с Луны, полный новых заключенных.

Все они были латиноамериканцами из городов и деревень в верховьях Амазонки. Ни одному нормальному человеку не пришло бы в голову трогать с места этих туповатых работников и крестьян. Теперь они, озлобленные, быстро обживались в новых условиях. Как быстро переметнулись давеча от своего труда к оружию.

Стало проясняться, что повсеместная, воистину мировая война шла уже почти пять лет; за этот срок - маленький или большой? - люди удивительно одичали, были отброшены в развитии лет на сто, а может и двести назад. По иронии судьбы, хранителями знаний и культуры оказались заключенные колонии; но их собирались полностью растворить в этой массе озверевших людей.

Адам ждал, когда китаянка позовет его в третий раз, уже после того, как перед ним предстали все ужасы дальнейшего обитания здесь, в надежде сломать-таки его, но этого не произошло. Нашла кого-нибудь не столь тормозного и принципиального...

* * *

Его и одного латиноамериканца "из старых" поместили в двухместную камеру. Сосед, не то Родригес, не то Рамирес, до заключения ведший обширную торговлю наркотиками в Боготе, просил называть его "Хесус".

- Хесус, - говорил он, - зови меня Хесус! Так меня звали мои друзья, для которых я был почти как сын Божий!

Энергия из этого смуглого длинноволосого парня била через край; говорил он на неправильном английском и жестикулировал так, что рядом с ним находиться было опасно. Выучился "Хесус" в заключении на онколога, причем свободно орудовал лазерным, радиационным, а то и самым простым скальпелем. Этому человеку на роду было написано, чтобы все называли его "Иисусом".

Когда их привели в камеру, выяснилось, что там уже находится чертова дюжина латиносов. У всех - явные следы мутаций; видно, их родители поработали на заводах "Ниппон Нью Радионикс" в Боливии. Этим молодцам было за что ненавидеть узкоглазых.

Худо-бедно, но Рамирес-Родригес-Хесус сошел у них за своего. Черт возьми, этот человек, если бы захотел, вполне мог оказаться на свободе! Его способностей располагать к себе людей хватило бы надолго. Адаму Нармаеву, однако, пришлось похуже. Для начала огромный латинос, пахан этой камеры и кто-он-там-был в их проклятой боливийской деревушке прижал его к двери и, несвеже дыша в лицо, разъяснил ситуацию:

- Слушай, ты, белый человек. Где тюрьма, где воля - все относительно. - Адам едва понимал жуткую смесь испанского с английским. - Видишь эту дверь? Она отделяет то, что за ней, по ту сторону, от того, что по эту. Белые люди считают, что воля - с той стороны, но это не так. Смотри: мы здесь объявим голодовку - и вскоре любые наши требования будут удовлетворены. А пусть объявят голодовку белые люди за этой дверью - я ведь даже не поинтересуюсь, что им надо. Пускай передохнут. Так что моя воля - здесь. А тебя, маленький белый человек, я приговариваю к заключению. Постарайся, чтобы завтра же ты оказался там, за этой дверью. Очень постарайся.

Латинос отошел к своим, и они принялись оживленно лопотать на ихнем проклятом диалекте. Вскоре Адам обратил внимание, что в основном спорят Рамирес-Родригес-Хесус и пахан; остальные лишь посмеиваются да подбрасывают им реплики. Приятно было видеть, что над словами Хесуса эти неотесаные парни смеются легче, веселее; а над выкриками их главаря вроде как по принуждению. Впрочем, это могло Адаму и казаться.

Затем спор постепенно улегся и Хесус подсел к нему:

- Не тушуйся. - Протянул тонкую черную сигарету, но Адам покачал головой. - Человек везде выживет. Тебе доводилось бывать в подростковых лагерях?

Нармаев снова сделал отрицательное движение.

- А я проводил там каждое лето с тех пор, как себя помню, до тех, как стал сам заботиться о своем отдыхе. Жаль, что тебя там не было, а то сейчас бы сразу смекнул, что к чему. Взрослый человек, в принципе, может задавить в себе все, что угодно, но из детей это прет. А теперь поперло изо всех - это естественно. Мы больше не люди, мы - стая; кто сильный - тому все. Надо было тебе хоть вякнуть что-нибудь; получил бы по зубам - это что, зато...

Адама слегка подташнивало - от этого постоянного унижения, за последние годы нарастающего по экспоненте, - и сейчас все стремительней.

- Как это?

- Теперь никак, - скривился Хесус. - Эту партию ты проиграл. Но начиная новую, помни...

Ни один из советов Адаму Нармаеву в его жизни не пригодился.

* * *

Этой же ночью его подняли и повели - снова в кабинет начальника колонии. Шествуя под конвоем ярко освещенными до боли знакомыми переходами, Адам обдумывал, что может сказать ему китаянка и что следует ответить.

Китаянки не было. Теперь кабинет занимал рыжеволосый громила с перебинтованной головой и кошмарным старым шрамом от виска мимо уха спускающимся по шее за воротник серого комбинезона. Из ухмыляющегося рта торчали гнилые зубы - через один. На погонах - вообще никаких знаков отличия.

Детина рыкнул по-звериному, подался вперед и плотоядно прохрипел:

- Теперь ты - мой! Фамилия?

- Нармаев, - и добавил: - Адам.

- Сколько и за что здесь?

- Приговорен решением трибунала в октябре 2153 года к бессрочному заключению на орбитальной станции "Оптима".

- Все - правильно, - рыжеволосый сжал огромные кулачищи, посмотрел куда-то Адаму за спину и вдруг фыркнул: - Брысь!

Конвоиры, сопровождавшие его сюда, смылись. Рыжеволосый усмехнулся и встал: росту он оказался ниже среднего, но уродливо широкий. Тоже мутант.

- Добро пожаловать в мою маленькую армию, - заговорил он, - легионер Адам Нармаев.

Конечно, это был легендарный человек, известный всем понаслышке и почти никем вживую или на снимках не виденный, - Командующий Франсуа. Самое смешное, что Французским Легионом командовал действительно француз; имя его на самом деле было - Франсуа, а должность - командующий, хотя носил он комбинезон рядового без всяких знаков отличия.

Французским легионом это формирование было названо по аналогии с Иностранным легионом, существовавшем некогда во Франции. Но если туда шли исключительно добровольно, - в этот - только по приговору.

И из этого - не возвращались. Пять или десять лет Легиона - вернее любой смертной казни.

Адам понял, что если сейчас же не начнет относиться к своей судьбе с юмором, то уже к завтраку может лишиться рассудка.