30
ничное не может быть выражено общим понятием, единичное в личности может воспроизвести только сам поэт. При логически правильной посылке (критика оперирует "общими понятиями") Соловьев, однако, сужает задачи литературной критики, ставя перед ней только обобщенно-философскую задачу. Фактически он постулирует подход к художественному произведению как к философскому труду. Критика превращается в антикритику, в "не-критику".
Именно так и поступал Соловьев в своих ранних "Речах" о Достоевском, где мало литературной критики, но даны общефилософские размышления, исходным пунктом для которых послужило творчество писателя. Соловьев высказался здесь о роли церкви в мире, о России, о христианстве, о красоте. Все важные для себя мысли он находил у Достоевского. Он нигде не спорил с писателем, как бы во всем с ним соглашался, но на самом деле он был согласен с самим собой. Правда, и в "Трех речах о Достоевском" есть интересное литературное сопоставление Достоевского и Льва Толстого. Первого Соловьев объявил не только предтечей, но уже и представителем нового религиозного искусства. Указывая на "главное в творчестве Толстого", Соловьев утрировал его художественный мир, подчеркивая его неподвижность, его ясность и определенность. Несмотря на неприятие Соловьевым творчества Толстого, мысль о сопоставлении двух великих писателей "в главном" оказалась плодотворной. Соловьев противопоставлял "художественные миры" по их динамическому состоянию: "неподвижность" - "движение". Это было очевидным упрощением, которое тем не менее оказалось полезным при литературно-критическом анализе.
На недостижимой художественной высоте для Соловьева стоял Пушкин. О Пушкине он говорил не только в статьях, ему посвященных, но и почти всегда, когда речь шла о поэтах и поэзии. Давая характеристику Тютчеву, Фету, Полонскому, А. Толстому, Лермонтову, Соловьев каждый раз возвращается к образцу и идеалу поэзии - к Пушкину. Но особенно пристально рассматривает он судьбу и творчество великого поэта в особых статьях - "Судьба Пушкина", "Значение поэзии в стихотворениях Пушкина".
Суть первой, скандально известной статьи проста: Пушкин - гений, а гений - обязывает. Соловьев сосредоточил внимание на дуэли Пушкина с Дантесом, к которой поэта привела "злая страсть", ненависть к врагу. Стреляя в противника, Пушкин стрелял в себя, ибо отказался от требований христианской нравственности. Вывод Соловьева известен: "Пушкин убит не пулею Геккерна, а своим собственным выстрелом в Геккерна".
Сейчас представляется некорректным обвинять Соловьева в поверхностном подходе к трагической судьбе поэта; пушкиноведение накопило огромный материал, и современному читателю хорошо известно, каковы были причины "несчастной дуэли". Десятилетиями пушкинисты и поклонники великого поэта доказывали, насколько действительно трагичной и безвыходной была ситуация, в которую попал Пушкин. Но и не принимая абстрактных соловьевских рассуждений, можно в какой-то мере понять
31
их логику. Очевидно, что Соловьев исходил из высоких требований к гению, требований, основанных на христианской этике. Личность Пушкина не соответствовала соловьевским понятиям о "настоящем поэте", идеал которого он находил в Мицкевиче. Польский поэт, на его взгляд, соединил творческий гений с высочайшими, но в основе своей очень простыми постулатами христианской нравственности, преодолел пушкинскую "односторонность". Правда, в статье "Мицкевич" Соловьев просто декларировал эти положения, бегло касаясь биографии и религиозно-политических взглядов поэта и меньше всего обращаясь к его поэзии.
Пушкинская тема глубоко захватила Соловьева в юбилейном 1899 году. Он задумал монографию о поэте, но осуществил только часть замысла - написал большую статью "Значение поэзии в стихотворениях Пушкина". Критик решил взять в качестве объекта рассмотрения семь программных произведений Пушкина, представляющих "поэзию о поэзии", в которых дано "выражение поэтического сознания": "Пророк", "Поэт", "Поэт и толпа", "Поэту", "Моцарт и Сальери", "Эхо" и "Памятник".
Поэзия Пушкина, по Соловьеву, есть образец "чистой поэзии". В этой поэзии есть "свое содержание и своя польза", она служит "делу истины и добра на земле", но служит "только своею красотою", и ничем другим. Красота, еще раз напоминает Соловьев,- это "ощутительное" проявление истины и добра. Это исходное положение философа и применяется к Пушкину. Второй важный для Соловьева критерий, с которым он подходит к поэзии Пушкина,- это абсолютный критерий нравственного вдохновения. Хотя Пушкин был "умнейшим человеком", но "он нам безусловно дорог не своими умными, а своими вдохновенными произведениями. Перед вдохновением ум молчит". В этом противопоставлении "ума" и "вдохновения" речь, конечно, идет о сознательности и бессознательности творческого процесса.
Большую часть статьи занимают философские размышления о стихотворении "Пророк". В нем он видит высшее выражение "самосознания поэзии": "В пушкинском "Пророке" значение поэзии и призвания являются во всей высоте и целости идеального образа". Несомненный интерес представляет соловьевское сопоставление "Пророка" с Кораном и Библией. Он проявляет и свою эрудицию, и свою способность к глубокому анализу текста. К сожалению, общий замысел (семь программных произведений) остался неисполненным, Соловьев словно замолк на полуслове...
Статья о Лермонтове - последняя в ряду статей Соловьева о русских писателях и поэтах. Она вышла в свет уже после смерти философа, но итогом его критической деятельности не стала. Скорее всего, это самая неудачная из статей Соловьева о поэзии. Особенно бросается в глаза несвойственное прежде критику навязчивое морализирование. Надо, конечно, учитывать, что к этому времени внутреннее состояние Соловьева достигло крайнего напряжения, он тогда же работал над самым крупным своим прозаическим произведением "Три разговора", где возвестил о приходе Антихриста. В таких условиях ждать от критика объективной статьи