- Покорнейше прошу садиться! - проговорила она, показывая на один конец худого кожаного дивана и сама садясь на другой конец его.
Елена села. Ее разделял с хозяйкой один навощенный столик.
- Вы гувернантка-с? - спросила ее та.
- Гувернантка! - отвечала Елена.
- А рекомендацию вы имеете? - продолжала хозяйка.
- Какую рекомендацию? - спросила ее в свою очередь Елена.
- А где-с вы прежде жили, оттедова: вон у нас и приказчиков николи не берут, ежели старый хозяин за него не ручается.
- Но у меня нет никакого старого хозяина, потому что я в первый раз еще желаю жить в гувернантках, - возразила ей Елена.
- Вот видите-с, вы, значит, к этому делу-то еще и непривычны, а мы так желаем, чтобы дочь наша танцевать выучилась и чтобы писала тоже поисправней, а то отец вон все ругается: "Что, говорит, ты пишешь как скверно!".
- Всему этому я могу учить; вот диплом мой на звание гувернантки! проговорила Елена и подала было купчихе свой университетский аттестат.
- В этих бумагах мы что понимаем? - Люди темные; а нам бы рекомендацию лучше чью-нибудь! - повторяла все свое хозяйка.
- Рекомендации я ничьей не могу вам представить, потому что нигде еще не жила, - проговорила Елена.
- А нам без этого как решиться-то?.. И характер тоже - кто знает, какой он у вас?.. Вон другие гувернантки линейкой, говорят, колотят учениц своих по чем ни попало, - пожалуй, и уродом навек сделать недолго, а у меня дочь единственная, в кои веки богом данная!
- Я вашей дочери колотить не стану, за это я вам ручаюсь, потому что у меня у самой есть сын - ребенок, которого я попрошу взять с собой.
- Вы замужняя поэтому? - спросила купчиха.
- Нет, я не замужняя! - отвечала Елена, желая в этом случае говорить правду.
- Вдова, значит?
- Нет, не вдова... я девушка.
Купчиха даже поотодвинулась от нее при этом.
- Вот это тоже для нас нескладно будет! - произнесла она, то потупляя, то поднимая свои глаза и вместе осклабляясь во весь свой широкий рот.
- Что делать!.. Это было увлечение с моей стороны, и я не скрываю того.
- Да-с!.. Конечно!.. - отвечала купчиха, не переставая двигать глазами. - Но нам-то уж очень неподходящее дело это будет! - повторила она еще раз.
Елена, видя, что никакого тут успеха не будет, встала и, раскланявшись, просила проводить ее; тот же дворник, все стоявший в соседней комнате и внимательно слушавший, что хозяйка его говорила с гувернанткой, повел Елену прежним путем; цепная собака опять похрапела на них.
Елена, очутившись на улице, первое, что начала с жадностью вдыхать в себя свежий воздух; она почти задыхалась, сидя с купчихой в ее каморке, от запаху жареной рыбы с луком, и хоть довольно уже устала, но все-таки решилась зайти по следующему адресу к полковнику Клюкову, живущему на Разгуляеве, в своем доме. Елена, желая поберечь деньги, пошла и туда пешком. Дом полковника Клюкова представлял совершенную противоположность купеческому дому: железные ворота его были распахнуты; по бокам крыльца были помещены два аристократические льва; конюшни обозначены лошадиной головой из алебастра; на одном из окон, выходящем на двор, был прибит огромнейший барометр: словом, видно было, что тут жил человек не замкнутый, с следами некоторого образования. Елена прямо подошла ко входу, на резных дверях которого была прибита медная дощечка с надписью на ней по-французски и по-русски: "Полковник Клюков". Елена позвонила в колокольчик этой двери; ей отворил лакей во фраке и даже в белом галстуке.
- Полковнику нужна гувернантка... - начала Елена.
- Пожалуйте! - подхватил сейчас же сметливый лакей и повел Елену через залу, где ей невольно бросились в глаза очень большие и очень хорошей работы гравюры, но только все какого-то строгого и поучающего характера: блудный сын, являющийся к отцу; Авраам, приносящий сына в жертву богу; Муций Сцевола[65], сжигающий свою руку.
Лакей довел Елену до гостиной, которая тоже имела какой-то чересчур определенный характер; цветы, например, расставлены были в ней совершенно по ранжиру, пепельницы на столе - тоже по ранжиру, кресла - тоже по ранжиру.
- Полковник сейчас выйдет! - сказал лакей Елене и ушел.
Она села на одно из кресел.
Минут через пятнадцать раздались в следующих комнатах правильные шаги, и вслед за тем показался и сам полковник с височками, с небольшим хохолком, с нафабренными усами, в стоячем галстуке и сюртуке, с георгиевским крестом в петлице. По всему туалету его заметно было, что он только что прифрантился.
- Bonjour, mademoiselle, prenez place, - je vous prie![179] - сказал он, пододвигая Елене, вставшей при его входе, кресло и сам садясь против нее. Место вашего воспитания? - спросил он ее затем с довольно важным видом.
Елена в ответ на это подала ему свой аттестат и диплом. Полковник бегло взглянул на оба из них.
- Дело в том-с, - начал он, - что в конторе я, разумеется, подписывался только как полковник Клюков и многого, конечно, не договорил, так как положительно считаю все эти наши конторы скорее логовищем разных плутней, чем какими-нибудь полезными учреждениями, но с вами я буду говорить откровенно, как отец, истинно желающий дать дочерям своим серьезное воспитание.
- Сделайте одолжение! - сказала ему на это Елена.
- Прежде всего-с, - продолжал полковник, - я должен вам сказать, что я вдовец... Дочерей у меня две... Я очень хорошо понимаю, что никакая гувернантка не может им заменить матери, но тем не менее желаю, чтобы они твердо были укреплены в правилах веры, послушания и нравственности!.. Дочерям-с моим предстоит со временем светская, рассеянная жизнь; а свет, вы знаете, полон соблазна для юных и неопытных умов, - вот почему я хотел бы, чтоб дочери мои закалены были и, так сказать, вооружены против всего этого...
- Но каким же способом вы думаете достигнуть этого? - спросила Елена.
Полковник начинал ей казаться дураком и пошляком.
- Тем способом-с, - отвечал он ей, - чтобы девочки эти научены были предпочитать науку серьезную - науке ветреной, пустой!.. Чтобы даже в музыке они любили бетховенскую фугу[66], а не нынешние какие-нибудь жалкие польки и вальсы!.. Я сам член здешнего музыкального общества, поклонник серьезной музыки, и мое желание, чтоб и дочери мои имели такой же вкус... Но главное, на что должно быть направлено внимание их воспитательницы, это то, чтобы внушить им, как тщетна и скоропреходяща земная жизнь человека, и чтобы таким образом обратить сердца их к жизни будущей...
Елена начинала приходить почти в бешенство, слушая полковника, и готова была чем угодно поклясться, что он желает дать такое воспитание дочерям с единственною целью запрятать их потом в монастырь, чтобы только не давать им приданого. Принять у него место она находила совершенно невозможным для себя, тем более, что сказать ему, например, о своем незаконнорожденном ребенке было бы просто глупостью с ее стороны.
- Нет, я не могу принять на себя таких больших обязанностей! - сказала она ему прямо.
- Но почему, отчего? - спросил ее полковник как бы совсем другим тоном: дело в том, что чем более он вглядывался в Елену, тем она более и более поражала его красотою своею.
- Оттого, что я сама не знаю тех убеждений, которые вы желаете, чтобы я внушала дочерям вашим.
- Позвольте в этом случае вам не поверить! - воскликнул полковник. Ваш аттестат, по крайней мере, с такой прекрасной отметкой о вашей нравственности, говорит совершенно противное; но если бы даже это и было так, то я, желая немножко строгой морали для моих дочерей, вовсе не хочу стеснять тем вашей собственной жизни!.. Кончив ваши уроки, вы будете совершенно свободны во всех ваших поступках: вы можете выезжать в театры, в маскарады; я сам даже, если вы позволите, готов сопутствовать вам!.. Большая разница - ихний возраст и наш с вами!..
179
Добрый день, мадмуазель, садитесь, прошу вас! (франц.).