Я сидел один в студии, размышляя, кто же мой самый задушевный друг, с которым можно поделиться своими проблемами. Зазвонил мобильник, и я с радостью услышал ободряющий голос Катерины.
– Как ты? – спросила она, почувствовав озабоченность в моем голосе.
– Чудно…
И затем внезапно выпалил:
– Послушай, Катерина, я не был с тобой откровенен. Мы по уши в долгах, и я обманывал тебя, что работаю не покладая рук. На самом деле я просто жил здесь последнюю пару лет, тогда как ты выбивалась из сил, управляясь с детьми.
Наступило жуткое молчание. Я ждал ее слов, но Катерина молчала, и тогда я затараторил, чтобы заполнить пустоту:
– Я понимаю, что был гадом, но я изменился, правда, изменился. Теперь я действительно работаю не покладая рук, и я возмещу тебе все, обещаю.
Катерина молчала. Я пожалел, что не сказал всего этого ей в лицо, – тогда хотя бы видел ее реакцию. Молчание угнетало. Тишина в трубке была полной, я даже не слышал потрескивания, потому что никакого потрескивания не было – мобильник отключился. Я не знал, бросила ли она в омерзении трубку или не слышала ни слова. Внезапно мобильник снова зазвонил.
– Извини, – весело сказала Катерина. – Милли нажала рычаг на телефоне. Так значит, у тебя все в порядке?
– Да, да, у меня все чудесно, – сказал я, испустив утомленный вздох облегчения. – Я вернусь пораньше, чтобы уложить детей.
– Здорово. Что-то у тебя голос какой-то подавленный.
– Да нет, все хорошо, просто мне хочется домой.
По крайней мере, тут я сказал правду. Но сегодня я не мог уйти, не покончив с восьмисекундной музыкальной эпохалкой, призванной заманить публику во "Вселенную ванн". Завтра утром я должен был сдать запись, и, по моим прикидкам, работа займет часа два, а глядишь, хватит и полтора – если все пойдет как надо. Я включил компьютер и загрузил музыкальный редактор.
Из гостиной донесся взрыв смеха. Мои соседи потешались над чем-то очень смешным, но я решил не обращать внимания на веселье. Первым делом нужно загрузить в редактор старые файлы, то есть попросту перетащить их курсором. Очень скучная работа. Раздался еще один взрыв хохота, уже энергичнее. Я покосился на дверь: интересно, над чем они там веселятся. Смех соседей походил на насмешливый хохот гиен – так бывает, когда смеются над кем-нибудь, – и я заинтересовался еще больше. В необъяснимом смехе есть что-то притягательное; дело не просто в желании присоединиться к общему веселью, но в жгучем любопытстве. Когда преступника никак не могут выкурить из осажденного со всех сторон здания, полиция пытается выманить его оттуда угрозами, обещанием смягчить наказание или материнскими увещеваниями. Но гораздо эффективнее попросту закатиться от истерического хохота, преступник мигом высунется из окна с криком: "Что? Что такое?"
Я потащил мышку по грязному коврику; она вдруг показалась тяжелой и неповоротливой. Компьютерные часы показывали 16:44. По моему мнению, соседи хохотали последние три с половиной минуты. "Уааа-ха-ха-ха-ха", – вновь завыли за стеной. Нет, они не помешают мне работать, им не удастся меня отвлечь. Вот только добавлю в чай капельку молока.
– Что? Что такое? – крикнул я, входя в гостиную.
– Играем в "Угадай мелодию", – отозвался Джим.
Это была любимая игра в нашем доме – она заключалась в том, что включали начальные такты какой-нибудь старой песни, а все остальные начинали пыжиться, пытаясь угадать название. Я провел много вечеров в этой квартире, выкрикивая "Женщины из кабака", услышав одинокий звук коровьего колокольчика, или "Танцевальный блицкриг" – при звуке сирены.
Странно, что банальная "Угадай мелодию" могла вызвать такое веселье.
– Тут Пол застрял на одной мелодии, – объяснил Джим.
– Это явно какая-то новая песня, – уныло сказал Пол.
– Может, ты ее узнаешь, Майкл.
С подозрительным блеском в глазах Джим включил проигрыватель, и я тотчас узнал свою лучшую песню, записанную на гибком диске.
– Это не "Бабушка "? – с надеждой спросил Пол, а Саймон с Джимом снова загоготали.
– Ну нет, "Бабушка " – высший класс, – возразил Джим.
– Может, "Мини-попс"? – спросил Пол.
– Нет, – с негодованием сказал я. – Это "Жар городского металла" Микки А. Эту песню трижды прокрутили на "Долине Темзы". И для своего времени музыка была весьма новаторской.
Стараясь не слишком явно показывать обиду, я вложил в конверт свой бесценный гибкий диск и отправился на кухню за молоком.
Когда я на обратном пути проходил через гостиную, Джим уже ставил новую композицию. Музыка еще не зазвучала, и я замедлил шаг – из чистой любознательности. Нежно забренчала гитара; один такт до-мажорного аккорда, затем один такт ми-минорного, эта последовательность повторялась раз за разом, я мигом узнал песню. Это знаменитое вступление всякий узнал бы сразу. Потому-то я и вышел из себя, что не сразу вспомнил название.
– Так это же… это…. боже, ну… Семидесятые годы… "Роллинг стоунз" или что-то вроде того, так?
– Может быть, да, – садистски сказал Джим, – а может, и нет.
– Включи-ка еще раз, – попросил я, выставив одну ногу в дверной проем и убеждая себя, что на самом деле меня здесь уже нет.
Джим ткнул дистанционным пультом, и я понимающе кивнул, когда опять пошло знакомое вступление: игла в моем черепе сновала по дорожкам мозга, пытаясь отыскать место, где хранится остальная часть песни. Господи, в этой квартире царит такая расхлябанность, ничего найти нельзя.
– Это же так очевидно, – без всякой нужды сказал Саймон.
– Ну же, – подбодрил Пол.
Они уже распознали мелодию, так что этот раунд был устроен исключительно ради меня.
До-мажор, до-мажор, до-мажор, до-мажор, ми-минор, ми-минор, ми-минор, ми-минор прозвучало вновь, и вот, когда я мучительно близко подошел к ответу, Джим выключил музыку.
– Знаю, знаю, – обратился я к своим инквизиторам умоляющим голосом. – Это кто-то типа Нила Янга, так?
Троица глумливо захохотала. Будучи крупным специалистом в области человеческой психологии, я сделал вывод, что это не Нил Янг и, если на то пошло, не "Кросби, Стиллз и Нэш"[31] .