В 841 году сын Ассурназирпала Салманасар III вновь предпринял попытку наступления. На этот раз в Сирии уже не было единодушия: сопротивление оказали лишь цари Дамаска и Хамата. Библия ничего не говорит о действиях Иегу в тот момент, однако обелиск из черного камня, воздвигнутый после похода Салманасаром III, проливает свет на эти события. Среди данников, несущих дары царю, там, во втором ряду, можно видеть человека с короткой курчавой бородой, в остроконечном головном уборе; он делает перед Салманасаром земной поклон. Из надписи явствует, что это не кто иной, как Иегу, который приносит ассирийцу дань, состоящую из золотых слитков, серебра и дорогих пород дерева (6).
В Книге Царств говорится, что царь Дамаска Хазаэль напал в правление Иегу на Эфраим и захватил у него пограничные области. Произошло это уже после ухода ассирийцев. Хазаэль, видимо, мстил Иегу за то, что тот отказал ему в помощи против Салманасара III.
x x x
Итак, "День Ягве" не состоялся, а грянул "День Ассура". Но, как ни странно, это не обескуражило воинственных мечтателей Самарии. Урок вторжения прошел даром. Ассирия явилась для их не только страшилищем, но и своего рода манящим соблазном. У многих возникла мысль: не такое ли величие предназначено в конце концов и Израилю? События питали эти мечты: почти то лет в Палестине царил мир, и правнук Иегу Иеровоам II (786-46) воспользовался передышкой, чтобы вернуть отторгнутые области и расширить свое царство. Границы его, как и во времена Соломона, протянулись до самых Ливанских гор. Вновь ожила и надежда на создание Израильской империи, которая якобы должна возникнуть в день Господень.
Царь перестроил и украсил столицу. Самарию теперь опоясывало кольцо стен десятиметровой толщины. Как Ахав, Иеровоам II завел себе несколько резиденций, в том числе большую виллу, называемую "Летним домом". В развалинах самарийского дворца и поныне находят обломки роскошной мебели, ювелирных украшений и множество хозяйственных документов. Все это свидетельствует о богатствах, которые стали притекать в страну благодаря военным успехам.
Но благоденствие было обманчивым. Оно скрывало за собой рост имущественного расслоения; знать и военачальники, почувствовав свою силу, все чаще захватывали земли крестьян. Умножились случаи долгового рабства, продажность постепенно проникала в суды. Погоня за предметами роскоши побуждала нарушать обычаи и заветы Моисея. Таким образом, надежды на то, что свержение дома Ахава вернет Израиль к свободной жизни под сенью закона Господня, не оправдались. Ученики Елисея, рехавиты, и все ревнители старины окончательно убедились, что переворот Иегу совершился напрасно.
И даже в сфере религии победа воинствующих ягвистов обернулась в конце концов их поражением. Хотя Иегу и сделал их религию единственным государственным культом, но сама она была постепенно принижена до уровня грубой национальной веры. Исход и Завет стали пониматься в смысле исключительно внешнего покровительства Божия, а избранничество Израиля свелось к упрощенному догмату: "Ягве-Бог Израиля". В духовном и нравственном отношении это уже почти не отличалось от веры поклонников Мелькарта. Ведь он тоже был богом нации, таким же, как Ашшур у ассирийцев или Кемош у моавитян. Эти боги тоже считались помощниками своих народов, попечителями их земель, воинами-защитниками, и Ягве стал теперь в глазах израильтян по сути дела таким же народным божеством.
Высокий дух Моисеева откровения, запечатленный в Декалоге и Священной Истории, в сознании израильтян был оттеснен примитивной религией, в которой Ягве представал лишь Господином земли и Подателем благ опекаемому племени.
Глашатаи Ягве, пророки, нередко превращались теперь в царских слуг: через них монархи вопрошали Божество перед войнами. Многие из этих прорицателей быстро деградировали и становились угодливыми приспешниками двора. Они постоянно ждали подачек и строили свои предсказания так, чтобы получить одобрение властелина. Среди пророков того времени наиболее известен Иона, сын Аммитаи, удачно предсказавший Иеровоаму II победу над моавитянами Он, вероятно, отличался большой нетерпимостью к иноземцам, и это впоследствии отразил автор Книги Ионы*. Иона представлен в ней человеком, который отказывается выполнить повеление Ягве, так как недоволен милосердием Господа в отношении к язычникам (7).
-----------------------
* Об этой книге см. ниже в гл. XXI
Естественно, что богослужение в эти годы стало плиобретать черты типичного земледельческого магизма. Полагали, будго Ягве нуждается в жертвоприношениях, в благодарность за которые Он будет дарить народу свои милости. Дух самодовольства и пошлости, свойственный всякой узконационалистической вере, воцарился в Израиле. Все были убеждены, что благоволение Божие неизменно и что День Ягве не за горами.
Когда народ собирался на праздники в один из священных городов Эфраима, он предавался буйному веселию "пред лицом Ягве". Здесь люди ощущали себя как бы в гостях у своего Бога. Храмовые дворы представляли собой в эти дни красочное зрелище. Повсюду дымились костры, варилось мясо, жарились туши, на циновках и прямо на земле сидели многочисленные паломники. Они пели старинные песни под звуки арф, плясали и пили вино.
Это была добродушная бытовая религия, в которой народ видел свое, исконное, родное и которая помогала ему снимагь с себя бремя тревог и забот. В ее стоячей воде казалось, уже не могло родиться ничто великое, и жертвенный дым как бы означал, что светоч погас навсегда.
Но произошло чудо. Дух прорвался через наслоения лубочного крестьянского благочестия. Уже в то время, когда Сыны Пророческие торжествовали свою победу, он тихо стучался в двери, он уже жил незаметно рядом с верованиями толпы. И вот пришел день, когда вестником его явился новый пророк.
То был один из самых решительных переломов в религиозном сознании Израиля. Преемником Авраама и Моисея стал тоже пастух-третий созидатель ветхозаветной религии.
x x x
Это происходило около 760 года до н э. Была осень, и близился праздник урожая. Как обычно в это время, горы Эфраима оживилисъ. вереницы людей тянулись на юг. Они шли пешком, ехали верхом на ослах и в повозках. Целью их путешествия был Бетэль, скрывавшийся за холмами на рубеже Израиля и Иудеи. Там, среди обнаженных валунов, овеваемых ветром, в царском храме обитал Сам Ягве: согласно преданию, именно в Бетэле патриарх Иаков видел некогда лестницу, поднимающуюся к небу.