– Ты чего сзади идешь? Мы тебе что, подконвойные? – спрашивал Акимов. – Идут, молчат, будто и впрямь арестованные.
– Об чем говорить? – отозвался Звонцов.
– Сапоги, зараза, разъезжаются, что некованые копыта, – сказал Ежиков.
– А чего валенки не надел?
– Дак форма одежды. Все ж хаки начальство вызывает.
Он был в шинели и в синем шлеме со звездой, незастегнутые суконные уши трепыхались на ветру, как белье на веревке. Его большой и широкий нос посинел, а белесые брови и светлые ресницы еще больше побелели.
– Мотри, не обморозь чего от усердия к начальству, – сказал Звонцов, поблескивая зубами. Черная борода его побелела и закуржавилась. – Застегни уши-то.
– Да хрен ли в них толку, – ответил Ежиков. – Их все равно продувает.
– Вот пошлют нас по домам излишки отбирать. Как, пойдешь? – спросил Акимов Ежикова.
– Пойду, – коротко ответил тот.
– А ты, Тима? – обернулся председатель к избачу.
– Дык ведь нельзя иначе, Евдоким Федосеевич. Поскольку комсомолец я… – Тима приосанился, вытянув худую шею из мохнатого ворота полушубка, как руку из рукава. – И другое сказать – я при должности. Как-никак – точка просвещения! Вся культурно-массовая работа на мне замыкается.
– Ну и стервецы вы, – плюнул под ноги Звонцов и отвернулся.
– Ты давай не стерви, – сказал Ежиков, насупившись. – Не то я тебе найду место.
– Всех туда не упрячешь!
– Но-но, не забываться у меня! – прикрикнул на них Акимов. – Поговорили, называется.
И опять замолчали до самого агроучастка.
Барский дом стоял на отлете в полуверсте от Веретья, дом большой, двухэтажный, низ кирпичный, верх из красного леса. Из бывших дворовых построек уцелели только каменные кладовые, в них размещался склад семеноводства. В торец к ним приляпан был дощатый сарай для лошадей приезжего начальства. А от барских скотных дворов и конюшен, стоявших когда-то на берегу обширного пруда, остались одни фундаменты – стены раскатали по бревнышку и растащили еще в восемнадцатом году. И яблони в саду порезали, а то и с корнем повыкопали и растащили. О саде напоминали заломанная сирень да липовые аллеи.
По одной из этих аллей, ведущих на большак, и подошли к агроучастку гордеевские активисты. Их встретил у порога сердитый Возвышаев:
– К обедне, что ли, тянетесь? Могли бы и поторопиться…
В нижнем этаже, разгороженном как сарай, на промятом и потертом старом кожаном диване сидело четверо веретьевских во главе со своим председателем Алексашиным. Возле дубового двухтумбового стола, придвинутого к кафельной печи, стоял навытяжку председатель колхоза «Муравей» Фома Миронов. Распекал его Чубуков:
– Вы мне членораздельно доложите: кто позволил вам распоряжаться колхозным хлебом, как своим собственным?
– Дак он наш и есть, собственный.
– Собственность коллективная! Это ж понимать надо. Коллективной собственностью распоряжаются сообща.
– Мы и распорядились сообща. Собрание провели.
– А вышестоящие инстанции известили? Вы доложили в район, что хлеб везете на базар?
– Дак вы что, печати ставите на мешках-то?
– А вы что думаете, колхоз вам – анархия? Мать порядка, да? Нет, дорогой товарищ. Колхоз – это строгая дисциплина. Здесь все регламентировано. Хочешь чего сделать – сперва доложи. А за самовольство вы строго ответите перед законом.
– Егор, кончай! – оборвал его Возвышаев, подходя к столу. – Давайте, товарищи, берите стулья и присаживайтесь сюда, поближе. Мария Васильевна! – крикнул Возвышаев наверх. – Давайте сюда! Начинаем.
Сверху, по деревянной лестнице, огороженной точеными балясинами, спустилась Обухова, с ней был секретарь комсомольской ячейки веретьевский учитель Доброхотов, беленький, редковолосый, как молочный поросенок, молодой человек при галстуке. Они так и не успели провести комсомольское собрание.
– А где Радимов? – спросил Возвышаев, оглядывая всех.
– Уехал в сельпо за рыбой, – ответил Чубуков.
– Ладно. Без него начнем. Присаживайтесь!
Активисты разобрали венские стулья, стоявшие вдоль стен, и собрались до кучи к столу.
– Задача перед нами стоит ясная и понятная, – сказал Возвышаев. – Собрать пять тысяч пудов хлебных излишков. Это на первое. На второе – разберем вопрос о контрактации скота. Много разговаривать не станем. И убеждать вас не буду. Сами не маленькие – должны понимать: время подошло не разговоры вести, а дело делать. Вот и сдавайте излишки. А кто это задание не выполнит, тот не коммунист, а болтун и саботажник. То есть фактически работающий на линию классового врага. Правый уклонист! А с правыми уклонистами разговор известный – вон из партии! Вот и подумайте хорошенько, прежде чем отказываться от выполнения плана на хлебные излишки. Напоминаю план: Гордееву сдать две тысячи пудов. Веретью – две тысячи пудов. Шумахину и Лысухе – тысячу пудов. Эту тысячу мы соберем потом. И наконец, колхозу «Муравей» сдать пятьдесят пудов. Все. Вопросы имеются?
– Исходя из каких данных начислили Гордееву две тысячи пудов? – спросил Акимов.
– У вас без малого восемьсот хозяйств. Это ж получается по два с половиной пуда на хозяйство. Какие нужны еще данные, товарищ Акимов? – спросил в свою очередь сердито Возвышаев.
– Значит, это вроде дополнительного налога на каждое хозяйство. Дак что ж прикажете, по едокам обкладывать, что ли?
– Давайте не искажать политику обложения хлебными излишками! – встал Возвышаев и прихлопнул рукой об стол. – Вы что, первый раз на активе? Не знаете, на кого направлено острие политики партии? Тогда кладите на стол партбилет.
Акимов тоже встал, и широкое лицо его, мощная шея, выпиравшая из черного пиджака, налились кровью.
– Вы мне его не давали, и не вам отбирать его! Вы зачем приехали? Излишки собирать? Вот и собирайте.
– А вы что ж, в сторонке будете стоять? Да?
– Зачем же я пришел сюда, на актив? Вы спустили нам цифру, ее же распределить надо. Давайте вместе прикинем – что к чему, а грозить нам нечего. Мы не из пугливого десятка.
– Чубуков, растолкуй им раскладку. – Возвышаев сел и стал смотреть в окно.
Чубуков посвистел горлом, хрипло откашлялся и, раскрыв перед собой картонную папку, стал читать:
– Значит, по Гордееву… Мы имеем более сотни отходников. Это раз. Каждый отходник обязан сдать десять пудов ржи или овса. Если не сдаст, в отход не пустим.
– За десять пудов надо целый месяц бревна тесать! – крикнул Звонцов.
Чубуков поднял голову и с удивлением посмотрел сперва на Звонцова, потом на Возвышаева.
– А ты думаешь, индустриализацию можно провести спустя рукава? – спросил Возвышаев Звонцова.
– Окромя индустриализации у каждого еще и семья, – ответил тот.
– А вы мне еще сказку расскажите, что у вас, мол, есть нечего, – сказал Возвышаев, обводя всех сердитым взглядом. – Нечего тут слюни распускать. Москва слезам не потакает. Читай дальше!
– Так, значит… по десять пудов каждый отходник. Вот вам тысяча пудов. Мельники, братья Потаповы, по двести пятьдесят пудов каждый. Вот еще пятьсот! Остальные пятьсот пудов наложить на владельцев молотильных машин. – Чубуков поглядел на Акимова и сказал: – По вашим данным, у вас имеется пять молотилок: две четырехконные, одна двуконная и две топчажные. Итого по сто пудов ржи на каждую молотилку. Задача ясная?
– Легко записать. Но где их взять, эти пуды? – спросил Акимов.
– Хозяева найдут сами. А мы им поможем, – ответил Возвышаев.
– Что ж мы, всей гурьбой по дворам так и пойдем искать? – спросил опять Акимов.
– Что вы, что вы?! Они так позарывали зерно, что ни одна собака не найдет, – воодушевляясь, сказал учитель Доброхотов, и глаза его лихорадочно заблестели.
– Искать ямы с зерном – последнее дело, – ответил Возвышаев. – У нас имеется власть. Вот и употребим ее. На всех, кто не сдаст хлебные излишки в срок, наложим штраф в пятикратном размере. Кто против?
Возвышаев вытянул подбородок и обвел глазами всех активистов. Никто не шелохнулся.