Я выковыряла из каши что-то длинное и еще шевелящееся, сморщилась и выбросила его в кусты, Коул с любопытством заглянул в котелок.
— Кого варишь?
— Кашу. И как это ты меня проверял? Ты с ума сошел, я же ведьма, могла ведь и пальнуть.
Он безразлично передернул плечами и полез в котелок руками, выудив из него уже паука. Пристально рассмотрел находку, отбросил ее в сторону, и полез рыться дальше с таким видом, будто, откопал клад.
Я щелкнула ему по пальцам ложкой и отогнала от варева, красная как рак.
— Там больше никого нет.
— Правда?
— Точно, — отрезала я и сняла котелок с огня.
Тут на запах из кустов прибежал кот и мы с Коулом радостно всучили ему первую тарелку, заинтересованно наблюдая за тем, как он ест. Котик засмущался.
— Чего вы на меня так смотрите?
— Ты ешь, ешь, — ласково сказала я, насыпая себе тарелку.
Кот пожал плечами, и интеллигентно засунул мордочку в тарелку, быстрыми движениями языка поглощая дымящееся блюдо. Вдруг он поперхнулся, сел и удивленно воззрился на вцепившегося в усы черного жука, бьющегося в конвульсиях.
— Ет-то чт-то? — Поинтересовался он, сводя глаза к переносице.
— Жук, — безапелляционно заявила я.
Жук вздрогнул и… свалился обратно в тарелку, а котик рухнул в обморок. Коул молча достал из рюкзака головку сыра с чесноком и черный хлеб, и так же молча разделил их со мной. Кашу мы решили выкинуть в кусты, уж не знаю откуда в нее забралось столько насекомых, но есть ее я не рискнула.
Оседлав Пегги, я вскинула уже слабо трепыхавшегося кота в корзину и забралась сама в седло. Лошадка радостно побежала легкой трусцой по тропинке, стремясь размять ноги. Впереди ехал Коул на своем жеребце, ища признаки почти полностью заросшей травой тропы.
Я улыбнулась сверкающим среди листвы лучам утреннего солнца и вдохновенно запела единственную песню, которую на данный момент вспомнила. Мне тут же с готовностью ответили все выжившие в окрестностях волки, грустно подвывая в такт аккордам. Конь Коула перепугано заржал и попытался встать на дыбы, моя же Пегги все так же флегматично ехала вперед, жуя узду мохнатыми губами. Коул возмущенно обернулся, еле справившись с перепуганным воем конем.
— Немедленно прекрати, ты что хочешь, чтобы вся окрестная нечисть сбежалась сюда узнать кого хоронят?
Кот слабо зашевелился в корзине, открыв левый глаз.
— Не надо меня хоронить, — слабо прошептал он, — я еще живой.
Я обиженно замолкла. Ничего они не понимают в настоящем искусстве. Коул повернул коня и поехал дальше по тропинке, кот пытался сесть в раскачивающейся корзине, усиленно морща лоб и что-то пытаясь вспомнить. Волки подумали, и смолкли, перестав подвывать оборвавшейся песне.
— Ллин, а Ллин.
— Чего?
— Вот скажи мне, вы меня нарочно хотели отравить, или это была такая шутка?
Я задумчиво уставилась на обиженного мохнатика.
— Понимаешь…
— Да нет, я совсем не обижаюсь, мне просто интересно: это сговор, или как? И сколько тогда осталось жить несчастному коту, и чем я так провинился… И Ллин, пусти, пусти, ай, моя лапа, мое ухо! Это живот, он нежный, а-а, Ллин, это был мои хвост!
Я радостно тискала пушистого Обормота, вытащив его из корзины, тыкаясь в него носом и кусая за пушистое ухо. Какой он все-таки хорошенький, пушистый, толстый, просто лапа.
Кот начал задыхаться в моих дружеских объятьях и возмущенно хрипел что-то вроде: «помогите». Наконец, я его выпустила и водрузила обратно в корзину. Кот сидел там весь взъерошенный с широко раскрытыми глазами и очень нервно дергающимся хвостом.
— Я тебя люблю, так что если что убью, то сама, но никому больше не отдам на растерзание, — ласково заявила я, почесав огорошенного котика за ухом.
— А…, ээ…
— Спокойно, все нормально.
Кот промолчал, косясь на меня со страхом, мало ли что еще выдумаю.
Я вздохнула, мне было скучно, но тут ветви очередного дерева, под которым проезжал Коул зашевелились и оттуда на него прыгнуло что-то визжаще-клыкастое. Я, не задумываясь, швырнула в это боевым заклинанием. На Коула посыпались внутренности и ошметки плоти, один из них повис на луке седла и медленно сполз на землю, шмякнувшись под копыта коню, Коул очень медленно обернулся и посмотрел на мою жизнерадостную физиономию. Все лицо и одежда у него были забрызганы чем-то коричневым и слегка дымящимся. Я помахала рукой, понимая, что сейчас меня будут убивать молча.
— Спасибо, — ласково сказал он, а у меня мороз прошел по коже, — но в следующий раз помни, что я тоже кое-что умею, и мне редко нужна твоя помощь.
Он смахнул ошметок со щеки, выругался и поехал дальше. Мы с котом перевели дух. Так сказать пронесло. Только тут я догадалась надуться. Его, понимаешь ли, спасаешь, а он…
Позади меня раздался треск. Рукоять меча в ладони, и шепот страха в душе. Плохо, очень плохо. Треск доносился уже со всех сторон, Коул обернулся, посмотрел на меня и произнес одно только слово:
— Беги.
Пегги всхрапнула и сорвалась с места в галоп, прижимая к голове аккуратные ушки. Коул на своем коне скакал рядом, ежесекундно оглядываясь и подбадривая своего скакуна ударами плети.
— Быстрее, крикнул он, они нагоняют.
Я на полном скаку обернулась и увидела, как по земле и деревьям несутся странные низкие существа с длинными когтистыми руками и вытянутыми мордами с кучей клыков. Они были одеты в какое-то тряпье, бежали и перепрыгивали по ветвям абсолютно бесшумно, изредка переговариваясь странным треском, видимо это был их язык. Рука заныла, сжимая рукоять клинка.
Нежить. Разумная голодная нежить.
Нам не уйти, мелькнула паническая мысль. Кони уже хрипели, роняя клочья пены, а их слишком много, чтобы принять бой. Я взглянула на Коула, он гнал коня во весь опор, постоянно оглядываясь, и придерживая галоп коня так, чтобы он мчался вровень с моей лошадкой. Нет, милый, это не твоя битва, в конце-концов однажды я уже умерла, если верить очевидцам.
Я закрыла глаза и шепнула слова, которые переплавились в нити силы, влившейся в вены наших лошадей, и оплетая, скрепляя с ними тех, кто скакал верхом. Но не меня. Второй призрачный клинок с тихим звоном появился в правой руке, я вынула ноги из стремян и взглянула в его глаза, они расширились, уже все понимая.
— Нейллин, нет! — Закричал он и попытался остановить черного скакуна, но тот больше не замечал поводьев. Я улыбнулась ему, так ласково.
— Прощай.
Ноги оттолкнулись от жесткого седла, и гибкое тело взмыло в воздух. Я перекувыркнулась пару раз и приземлилась на ноги. Кони с ржанием унеслись дальше, исчезнув за поворотом, а вот нечисть остановилась и стала собираться вокруг меня, удивленно перещелкиваясь и перетрескиваясь на своем странном языке. Они подходили все ближе, сжимая и так не слишком большой круг. Их глаза светились алым, тянулись когтистые лапы, с клыков капала тягучая голодная слюна, шипя на устланной листьями и хвоей земле.
— Что, оголодали, твари! Хотите есть?
Треск и перещелкивание усилилось. Как только прыгнет первая из них, прыгнут и все остальные, и никакие клинки мне не помогут, но что-то я все же могу. Я подняла правую руку, глядя в эти красные мертвые глаза и прошептала запретные руны, наполняя мир стоном и криком. Зазвенел воздух, закричали перепуганные птицы. Поднялся сильный ветер, дующий между деревьев, качая вековые стволы, срывая листву с могучих ветвей. ОН шел ко мне и нечисть невольно отступила, цепляясь за землю своими когтями, противясь взбесившемуся ветру. ОН кинулся ко мне, вызванный мною. Взметнул волосы, заглянул в душу и отдал то, что я просила принести. Я медленно разжала кулак и на ладони засветился небольшой зеленый огонек, имя которому жизнь. Нечисть зашевелилась, встала и медленно пошла ко мне, глядя благоговейно на то, чего у них больше не было. Они стонали, ползли на коленях и тянули ко мне руки, пытаясь и страшась коснуться ее. По моим щекам текли дорожки слез, в сердце появилась тягучая боль, которая совсем скоро станет невыносимой, это была плата за содеянное. Я подняла голову, вглядываясь в голубое чистое небо, еле видное сквозь зеленые кроны, и… закрыла глаза.