Маршал де Сент-Андре направлялся в Лондон с кортежем в семьсот человек в сопровождении нескольких судов, груженных пшеницей, оркестра из лучших королевских музыкантов, штата отборных поваров, а также Буадофена, нового французского посла с сотней бочонков вина для его личного пользования.
Сент-Андре заехал в Шатобриан, и его чествовали, а после он не спеша тронулся в путь, чтобы вручить его величеству, королю Англии, орден святого Михаила, а также обсудить с ним ряд интересных предложений.
Возможно, он сожалел, что покидает своего новорожденного сына, но не подавал вида. Если и существовали другие причины для отзыва де Шемо, кроме тех, что лежали на поверхности, коннетабль не давал никаких объяснений. Маршал де Сент-Андре посетил по дороге английское посольство в Сомюре. Годичное пребывание сэра Джеймса Мейсона во Франции благополучно приближалось к концу, и он готовился вручить на две тысяч семьсот унций серебряной и золоченой посуды своему счастливому преемнику и присоединиться к своим землякам, неспешно продвигавшимся к Нанту.
В Шатобриане между тем приготовления приближались к концу. Французы умели пустить пыль в глаза. Гости волей-неволей должны были восхищаться великолепным дорогостоящим механизмом, слаженная работа которого не бросалась в глаза. О'Лайам-Роу задержался в предчувствии какой-то беды.
Остался он, вопреки своей воле, из-за маленькой королевы. Стюарт все еще находился на свободе. После охоты с гепардом О'Лайам-Роу был хорошо принят при дворе вдовствующей королевы, но поддерживал связь осторожно, чтобы не скомпрометировать Лаймонда.
Его чувства к Фрэнсису Кроуфорду по-прежнему граничили с ожесточением, но он никак не мог заставить себя обвинить Лаймонда в том, чего тот не совершал. Тем более, что следовало признать: именно от этого язычника, не признававшего над собой никаких законов, в огромной степени зависело спасение маленькой королевы. По мере того как один полный опасностей день сменялся другим, он с нарастающей в самых глубинах своего существа болью убеждался, что самые верные средства, какие Лаймонд мог употребить, находились под рукой: достаточно было обратиться к Уне О'Дуайер.
О'Коннор не мог присутствовать в замке по причинам дипломатического характера. К принцу это не относилось — его нейтралитет был всем известен. Госпоже Бойл и ее племяннице тоже было позволено участвовать в церемониях: они сняли в городе квартиру, где, несомненно, поселился и О'Коннор и где собирался жить до тех пор, пока посольство не отправится в свой трудный обратный путь.
Посольство все еще не приехало. Но кортеж вдовствующей королевы уже прибыл. Вскоре с позволения мадам де Паруа О'Лайам-Роу пришел навестить Марию. Мадам Франсуаза д'Эстамвиль, дама де Паруа, заурядная педантка, заменившая Дженни Флеминг, получала в пять раз большее жалованье, чем Дженни (официальным путем). За дверью он услышал знакомый приятный голос:
— Королева Кантелона, сколько миль до Вавилона?
Раздался звонкий смех.
— Продолжай, — сказал Лаймонд, и юный голос с сильным французским акцентом послушно продолжил:
— Восемь, да восемь, да восемь опять… Нет, — предостерегающе сказал юный голос, — пожалуйста, не проси меня это складывать.
— Еще чего, — оскорбленно заявил Лаймонд, — я и сам могу сложить.
Последовало продолжительное молчание.
— Что-то ты слишком долго, — сказала Мария.
— Не торопи меня.
— Я могу сложить быстрее, — заявила девочка, — получится двадцать четыре.
— Нечестно! Нечестно! Грубо и невежлива, — произнес приятный голос, прозвенев, как свадебный колокол. — У меня десять пальцев на руках и десять на ногах, а дальше я могу полагаться только на добрую и благородную принцессу Марию. Еще?
— Еще.
— Королева Кантелона, сколько миль до Вавилона?
— Восемь, да восемь, да восемь опять.
— Можно ли до темноты доскакать?
— Если шпоры добры и конь под стать.
— Велика ли твоя свита?
— Сам войди и посмотри ты.
Оба засмеялись.
Затем паж открыл дверь.
Выходя, Лаймонд помедлил и, поздоровавшись с принцем, сказал:
— Привет. Минерва вспотела. Пока никаких покушений, как видишь. Улыбнись, Филим. Я заходил к твоей даме, но не застал ее дома.
Издав глубокий, мучительный вздох, О'Лайам-Роу спросил:
— Что я должен предпринять, чтобы остановить тебя?
Лицо Лаймонда сделалось непроницаемым.
— Зайди туда, — сказал он, положив руку на дверь. — А потом спроси снова.
О'Лайам-Роу, не опуская светлых глаз, задал еще один вопрос:
— А Робин Стюарт? Есть какие-нибудь новости?
— Смотря что ты называешь новостями, -ровным голосом ответил Лаймонд. — Я видел его вчера… Разговор был интересным, но неопределенным.
— Бог мой, он что, говорил с тобой? — озадаченно переспросил О'Лайам-Роу и быстро добавил: — Так чем же все закончилось? Где он сейчас? Снова сбежал?
Лаймонд ответил не сразу, задумчиво разглядывая взволнованное лицо О'Лайам-Роу.
— Это закончилось тем, что я вышиб из него дух и ушел. Он все еще на свободе, насколько мне известно.
— Но… — громко начал О'Лайам-Роу и поспешно понизил голос: — Но это отдает девочку на расправу лорда д'Обиньи… если только ты не нашел против него настоящих улик.
Лаймонд покачал светловолосой головой:
— Я же сказал тебе. До нашей общей знакомой трудно добраться. Дело рук госпожи Бойл. Но обеим придется явиться ко двору на великие английские луперкалии 17).
В краткий миг их встречи Уна с пожелтевшими кровоподтеками на белой коже вскинула голову и спросила: «Кого ты собираешься здесь утешать и оберегать, Филим О'Лайам-Роу? Ты что, совсем потерял голову?» А потом мрачно добавила: «Хорошо. Обещаю: вреда ему я не причиню. Назови я его Тади Боем Баллахом, мне самой пришлось бы ответить кое на какой вопрос. Но пусть он только попробует взнуздать меня — ту, что разбивала сердца мужчинам получше, и я выставлю его из Франции, даже глазом не моргнув».
А теперь надо было понимать так, что Лаймонд пощадил лучника, собираясь подступиться к Уне.
— Эта внезапная нежность к злополучному Робину, безусловно, делает тебе честь. Ты предпочитаешь пожертвовать Уной?
— Надеюсь, что никем не придется жертвовать, — решительно заявил Лаймонд. — Что до Стюарта, то я решил пока не давить на него, вот и все.
— А Уна?
— Дорогой мой Филим, — пояснил Лаймонд, собираясь уходить. — Перестань беспокоиться. Ты знаешь, какие я плету тенета. Разум — первопричина всего, разум — двигатель, разум — цель.
— Попытайся внушить это Кормаку О'Коннору, — мрачно заключил принц Барроу.
Двор ждал. За все это время отношение к лорду д'Обиньи не изменилось. Разве что выдвинутые против него обвинения держались в уме на случай будущих промахов, а в любезных речах то и дело проскальзывала желчь. Д'Обиньи ожидал подобного отношения. Несмотря на милостивое внимание Генриха, удвоенную учтивость и теплоту придворных, лорд д'Обиньи ехал из Анжера в Шатобриан, дуясь, как разобиженный ребенок, и в первый же свободный день поскакал в Нант, откуда привез дымчатый хрусталь и подлинную статую Фидия 18) восемнадцати дюймов высоты.
Рассмотрев высохшую слоновую кость и золото, его высокородные друзья вежливо похвалили вещицу, но он нуждался в более действенной терапии. Только Фрэнсис Кроуфорд, герольд Вервассал, склонившись над прелестной резной статуэткой, сказал:
— Нечто подобное есть в Риме. Но я никогда не видел ничего более изящного. Например, здесь и здесь. — И Лаймонд, расчувствовавшись, произнес пространную речь, а его милости пришлось проглотить и эту пилюлю.
Ни в тот раз, ни в какое-либо другое время невозможно было догадаться, что эти двое — враги. Уже неделя, как герольд повсюду следовал за Джоном Стюартом д'Обиньи и сидел у его ног, преданный соотечественник и робкий поклонник. По ночам и во время службы лорд и его последователь были вынуждены расставаться, но во все остальные часы суток Джон Стюарт, поднимая глаза от кубка, драгоценного камня или манускрипта, неизменно видел маячившего где-то поблизости томного, прекрасно одетого герольда королевы-матери. Лорд д'Обиньи, который не отличался чувством юмора, находил такое положение вещей слегка докучливым, но делал все от себя зависящее, чтобы держаться спокойно и холодно. В конце концов, это ненадолго.