Стюарт шагнул вперед. Лица собеседника все равно невозможно было рассмотреть. Встав таким образом, чтобы шпага отбрасывала тень на его белое горло, лучник сказал:
— Тогда сними кольчугу.
Долго длилось молчание. Затем Лаймонд, все так же не говоря ни слова, расшнуровал и стянул через голову камзол и снял кольчугу. Она зазвенела, как далекий тамбурин или якорная цепь, рассыпающаяся мелодичным звоном в рундуке судна, уходящего в последнее плавание.
Но вот Лаймонд произнес:
— Снял. Так тебе легче?
Самые обычные слова. Вглядевшись, Стюарт рассмотрел наконец лицо своего врага. На нем не было и тени страха. Утонченные черты застыли в задумчивости, между бровями пролегла морщинка. Все достаточно ясно говорило о том, что Фрэнсис Кроуфорд не знал, как поступит Стюарт, и терпеливо ждал его решения. Руку лучника оттягивала тяжелая шпага, и он вспомнил, что надо делать. Сжав эфес, снова занес клинок. Лаймонд бесстрастно повторил свой вопрос:
— Так тебе легче?
Свинцовая тяжесть меж ребер, там, где сплелись в безнадежно запутанный узел те силы, что вели Стюарта к цели и поддерживали его жизнь, все росла до тех пор, пока не сжалось тощее горло с грубыми жилами и смешно выступающим адамовым яблоком. Лучник упал на колени, выронил шпагу в высокую траву и, прижав костлявые руки к разбитому лицу, заплакал.
Фрэнсис Кроуфорд, живший по своим законам, не пошевелился и только негромко произнес:
— «Je t'en ferai si grant venjance Qu'on le savra par tote France», — кто-то однажды написал. Благородно звучит. «Отмщение мое столь страшным будет, что Франция об этом не забудет».
Но ничего благородного не было во всклокоченной голове, в громких, отчаянных всхлипываниях, раздававшихся у его ног. Впрочем, после такого всплеска чувств Стюарт, несомненно, придет в себя. И вот он открыл глаза и уставился в землю, вытирая испачканное лицо и переводя дух, прежде чем начать говорить.
Обозначившаяся гримаса предсказывала, что прозвучит нечто сентиментальное. Чертов дурень, он не в состоянии понять, что человек, подготовленный, как Лаймонд, запросто мог одолеть его, обезоружить и пинками доставить в лагерь, причем голым, без шпаги и без помощи полуголых идиотов с их любовницами или кого-либо еще.
Лучник поднял покрытое морщинами лицо, собираясь заговорить, но Лаймонд опередил его:
— То, что ты незаконнорожденный, не оправдывает тебя. Посмотри на Баярда. Кто был твой отец? Предыдущий лорд д'Обиньи? Старый Роберт?
Лучник замер, полуоткрыв рот. Его сходство с д'Обиньи не было разительным, но достаточным, чтобы объяснить происходящее. Двоюродный дед лорда славился своими похождениями. Стюарт сглотнул. Затем сказал нерешительно:
— Я не могу доказать этого. Во всяком случае, мать моя работала у него в пекарне. Они не поженились, но если бы обвенчались…
— Ты стал бы лордом д'Обиньи. Ты далеко не один такой на свете, и в переживаниях твоих нет ничего исключительного. Думаешь, из тебя получился бы хороший сеньор?
Стюарт на четвереньках подполз к бревну и сел.
— Ну уж не хуже его, — огрызнулся он.
— Ты так думаешь? — лениво осведомился Лаймонд. — Ты тоже гнал бы протестантов, это так, но лелеял бы ты прекрасные здания, украшал бы их произведениями искусства? Стал бы тратить деньги на драгоценности и нарядные одежды, на музыку и гобелены? Ни один из вас не способен вести за собой. Ни один из вас не добился заметных успехов на военном поприще. А если ты не можешь делать дело, то должен совершенствовать соблазнительное искусство досуга.
— А жить на что? — В ушах у лучника зазвенело; гнев, предубеждение вернулись, и он вновь ожесточился. — Джон Стюарт из Обиньи ест белый хлеб и пьет мускатель всю свою жизнь лишь потому, что родители его сочетались законным браком. И ты такой же. Вы воспринимаете жизнь как бесконечный турнир. «Соблазнительное искусство досуга!» Когда ты рожден для пустого котла и лохмотьев, когда всякий кусок, всякая тряпка, прикрывающая спину, всякая крыша над головой достается тебе собственным потом, соблазнит тебя досуг, как же!
— Иными словами, — донесся из тьмы равнодушный голос, — ты вынужден был заняться делом. Очень хорошо. Когда ты бежал со мною по крышам, у тебя с самого начала на чулке была спущена петля, воротник рубашки порван, а волосы не подстрижены. Манеры твои и на службе, и дома отдают пекарней; твои комнаты всякий раз, когда я бывал там, выглядели грязными и неопрятными. Когда мы с тобой только что дрались на шпагах, ты постоянно рубил слева, это бросается в глаза, и тебе давно должны были сделать замечание. Ты не можешь парировать удар де Жарнака. Я испытал тебя одним и тем же ложным выпадом три раза за сегодняшний бой… Это все профессионализм, Робин. Чтобы добиться успеха, как ты того желаешь, ты должен быть точным, ты должен быть блестящим и привносить точность и блеск во все, что ты делаешь. У тебя нет времени вздыхать о поместьях и завидовать чужим дарованиям. То, что ты не гений, не могло тебе помешать, — заключил Лаймонд. — Помешать может только время, потраченное впустую на обиды и праздные мечты. В бытность лучником ты никогда не трудился в полную силу, не отдавал службе весь свой мозг и все тело и кончил тем, что не стал ни солдатом, ни сеньором, а высох от зависти, как куча хвороста, перевязанная ивовым прутом.
Он снова замолчал, оглядывая неподвижную, потрепанную фигуру на бревне.
— Жаль, — сказал Лаймонд все с той же предельной резкостью. — Жаль, что ты не пришел ко мне пять лет назад. Ты возненавидел бы меня так же, как ненавидишь сейчас, но среди Стюартов, возможно, появился бы настоящий мужчина.
— Созданный тобой! — Стюарт вскинул голову, загородив луну.
Лаймонд помедлил с ответом, затем сказал с легкой насмешкой:
— Для того чтобы учить, вовсе не нужны какие-то особые качества.
— За исключением притворства, — возразил Робин Стюарт. — Ты внушил мне уважение к себе, а сам шпионил все это время. Чему ты научил О'Лайам-Роу? — Он рассмеялся каким-то несвойственным ему смехом. — Я заметил, что он побрился. Он, не моргнув глазом, нарушил данную мне клятву, стоило тебе вновь наложить на него лапу. Он ведь тоже и не сеньор, и не человек дела, не так ли?
— Напротив, — возразил Лаймонд, — он очень близок и к тому, и к другому.
— А когда Фрэнсис Кроуфорд кончит забавляться с ним, он станет никем, — заявил Стюарт. Его безвольно свисающие по бокам руки болтались, как неприкаянные. — Он припадет к твоим ногам, станет восхвалять тебя. — Хриплый голос прервался: Стюарта душило отвращение к себе, затем, вновь обретя дыхание, он продолжил: — Ты не жалуешь рожденных вне брака, не так ли, парень? Не пускаешь нас в чистую горницу, пока манеры наши не исправятся. А что на этот счет говорит Ричард Калтер?
— На какой счет? — спросил Лаймонд.
— Насчет привычек своего знаменитого деда. Великий человек и гордость семьи, что правда, то правда — только вот спать порой ложился не в свою постель. Как его милости нравятся такие слухи?
Лаймонд встал. Не столь высокий, как лучник, он заговорил так грозно, что воздух, казалось, вот-вот разорвется в клочья.
— Какие слухи, Стюарт?
Стрелок, презрительно усмехнувшись, уклончиво ответил:
— Нового наследника титула зовут Кевин, не так ли? Я слышал, как жена Эрскина толковала об этом. Старая леди не захотела назвать его ни Фрэнсисом, ни в честь твоего папаши. Об остальном можешь догадаться сам.
Он не заметил, как Лаймонд отвел правую руку назад, а только почувствовал жестокий удар по лицу. Луна, казалось, растаяла, превратившись в млечную пыль, воздух хлестнул по щекам, и Стюарт рухнул как подкошенный.
Когда он пришел в себя, лежал один в густых зарослях кустарника, а Шпага и лук валялись рядом. Чтобы найти лук, пришлось, наверное, потратить немало времени и труда.
Робин Стюарт перевернулся и, прижав кулаки к лицу, стал проклинать Фрэнсиса Кроуфорда со страстной ненавистью и тоской…
Стояла жара. В Шатобриане в новом дворце и в старой средневековой крепости с садами и парками, где жила любовница старого короля до тех пор, пока муж не вскрыл ей вены, где стихи, которые они писали друг другу, все еще витали в воздухе, висели поникшие гирлянды и пузырилась на солнце свежая краска. Здесь, в одном из роскошных замков коннетабля, предполагалось разместить двор и главных представителей чрезвычайного посольства. В передней, в приемном зале на галереях, на новых площадках для турниров, на новом пруду — везде господствовал тон суровой деловитости; церемонии, словно затянутые в тугой корсет, строго следовали этикету.