— Вот что, братец, — сказал Мертваго мягко, но вместе с тем строго. Ты когда сменяешься?
— В три часа, вашбродь.
Мертваго покивал обвисшими своими щеками:
— Так вот. Видишь: арестованная. Смотри за ней в оба: ты за нее отвечаешь головой. Я пока приостановлю допрос. Устал за день, подремлю немного. Перед сменой — разбуди: я продолжу.
— Слушаюсь, вашбродь.
Еще раз брякнула винтовка, строго уставным движением. Мертваго залюбовался крепкой, выправленной фигурой, молодецки заломленной на ухо барашковой шапкой. Вот она, муштра! Семеновец! Не человек — монумент.
И, говоря по правде, ударил тогда зря. Ротный удостоверил, что Названов примерного поведения, представлен в ефрейтора. И сейчас на нем, верно, ефрейторские нашивки. Просто показалось, что снебрежничал. К тому же он был в тот вечер в сильной спиртной повышенности, Мертваго.
— Молодец! — искренне сказал поручик и потрепал солдата по плечу. Сменишься, получишь от меня пятерку… куме на платок. Я летом… напрасно погорячился.
— Покорно благодарю, вашбродь.
— Так к трем — разбуди.
Мертваго с наслаждением привалил толстое свое тело в угол дивана, закинул на сиденье ногу и сейчас же заснул.
В сон вошла девушка, недвижное лицо которой видел перед собой поручик, закрывая глаза. Это сделало начало сна беспокойным. Тревожным. Фонарь… Какие-то темные переходы… Они идут, он крепко держит ее за руку, чтоб не сбежала. Рука холодная. Жестяная. Ах, да… Консервная банка. Переход бесконечен, какие-то двери, у дверей часовые. Ефрейторские нашивки. Берут на караул по-ефрейторски. Вольно! Проходят. Еще одна дверь… Как будто знакомая… Раскрылась. Ха! Зала Гагарина — ковры, на коврах разостланы скатерти; фрукты, вино, нагие женщины вперемежку с мужчинами… Грабов, Касаткин, Марков — конногренадер… Как же он забыл: сегодня же четверг афинский вечер, очередной. Ему хлопают: Бахус. Он раздевается — как все…
Смотрится в зеркало. Кругом — зеркала. Он любит смотреться, хотя он кривоногий, с вислым животом, весь заросший волосом, ну, Бахус! Стильно. И женщины любят… В зеркале, сзади, за спиной, — глаза. Запавшие, обведенные синькой. Ах, да — девушка. По приказу начальства он с ней сегодня… Рад стараться! Платье долой. На ней еще полушубок, черт… Крючки жгутся. Мороз. Не дается. В первый раз всегда так: надо рвать крючки и тесемки. Кругом хохочут, визгливо, из всех углов. Над ним. Поделом. Правильно. Некрасива, худа, худа… И узка в бедрах. К черту! В поле ее, на снег, как она есть… Дай ей прикладом под… и ко всем дьяволам!..
Дальше спуталось. Туман. Поручик повернулся на бок и захрапел, тряся нижней толстой губой, ронявшей слюну.
Он проснулся от осторожного прикосновения и мгновенно открыл глаза. Над ним наклонился ефрейтор. Незванов, Названов… как его…
— Смена?
— Так точно. Приказывали разбудить.
Поручик зевнул, потянулся и наморщился: вспомнился сон — худая, раздетая девушка. Да. Консервная банка. Срок — до рассвета.
— Можешь идти. Спасибо.
Солдат повернулся четко налево кругом, вышел. Поручик лениво повел глазами по купе и вздрогнул. Девушки не было.
Почудилось со сна? Нет! Пусто!
Он крикнул в дверь сдавленным криком, потому что за горло что-то держало:
— Где арестованная?
Солдат с порога глянул удивленно:
— По вашему приказанию…
Мертваго поморгал ресницами:
— Какому приказанию?
— Изволили приказать… В поле, на снег, и — прикладом…
— Убил?
Мертваго взялся за грудь: сердце замерло радостно перед тем, как свалить с себя тяжесть.
Солдат шевельнул штыком, и голос его зазвучал совсем уже недоуменно.
— Никак нет… Вы приказали: в поле, прикладом… под… виноват, вашбродь! И ко всем дьяволам…
Поручик похолодел. В сознании мутно, сквозь туман, просочилось… Действительно, что-то было такое… Да, да. Именно так, кажется… Наверное, так: в поле, прикладом… Ко всем дьяволам… Но ведь во сне ж это было! Или он ее на самом деле раздел?
Он торопливо оглядел себя. Нет. Шинель, ремни, шашка, кобур. Все, как было, когда он лег. А там он был — голый. И на полу ни крючков, ни тесемок…
— Ты врешь! — сказал он раздельно и вплотную придвинулся к солдату. Ничего подобного я приказать не мог. Ты под суд, под расстрел пойдешь, каналья!
— Никак нет, — твердо ответил ефрейтор. — Я засомневался, прямо сказать, кликнул Парамонова и Возюкина — они со мной одной смены, — вы при них изволили повторить. Под присягой покажут.
Мертваго поднял фонарь к лицу солдата. Глаза смотрели уверенно и открыто, но в глубине зрачков — поручик видел ясно — злорадно шевелились змейки. Он подумал с тоской: "Стакнулись, мерзавцы! Потопят. И крыть нечем. Не тем же, что на дежурстве, в боевой обстановке, при арестованной — спал".
Тихо рокоча, отодвинулась дальняя дверка. В коридор вышел Риман. Часовой застыл, сразу опознав фигуру командира. Мертваго поспешно задвинул дверь своего купе. Но Риман окликнул:
— Поручик Мертваго? Ну, как дела?
Он подошел к поручику обычным своим неторопливым шагом. Мертваго сказал, с трудом ворочая языком:
— Разрешите доложить… Арестованная указала на допросе дом… здесь, в поселке… где, по ее заверению, сегодня ночуют все главари… Я взял немедля Названова…
— Этого? Это — Наживин, — поправил Риман. — Надо знать людей своего батальона, поручик.
— Виноват, господин полковник, оговорился… Наживина, Парамонова и Возюкина и с ними отправился, захватив арестованную…
Риман движением руки остановил Мертваго:
— Инициатива — прекрасное дело, поручик. Но почему вы не доложили мне? И не вызвали дежурного взвода?
— Для пользы службы, — проговорил, запинаясь, поручик. — Я полагал священным долгом дать вам отдохнуть хоть час, господин полковник. Судьбы экспедиции… Что касается взвода, смею заверить: трех семеновцев вашей выучки вполне довольно…
Риман погрозил пальцем:
— Не хотели делиться успехом? Одному поймать фортуну за волосы? Вы игрок, Мертваго, я знаю. В тактике это не годится. Но смелость — всегда смелость. Продолжайте. Девушка вас обманула, конечно…
— Так точно! — с искренним остервенением отозвался поручик. — Более того: она попыталась бежать, и солдаты прикладом…
— Убили? — Риман пожевал сухими своими губами. — Жаль. Я готов поклясться, что это именно Рейн, главная здешняя агитаторша: у нее в школе митинговали без передышки. Повесить ее — было б помпезней. Впрочем, можно повесить и труп. Где он?
— Мы бросили там эту… падаль.
— Жаль, — повторил Риман. — Пожалуй, его уже унесли… Вы погорячились. Но… я понимаю естественное озлобление солдат.
— Так точно, — торопливо подхватил Мертваго. — Разрешите особенно ходатайствовать о награждении названных мной нижних чинов. Они действовали выше всяких похвал.
Риман кивнул:
— Подайте рапорт. — И посмотрел на светящийся циферблат часов. — Ну, вам недолго еще осталось, поручик. В четыре часа подъем. Мы обшарим окрестность на двадцать верст кругом. Бунтовщики укрываются в соседних деревнях, далеко они не успели уйти: мне точно известно. Вы как сменившийся с дежурства свободны от наряда.
— Разрешите идти с ротой! — испуганно сказал Мертваго. Ему вдруг с ясностью потрясающей представилось, что учительницу обязательно поймают. Не сможет же она за ночь убежать на Камчатку! Поймают наверное… И тогда случится еще более страшное, чем если бы сразу признаться. Надо идти. Обязательно. Может, на счастье, она именно ему попадется.
Риман кивнул. На сухие жесткие губы легла улыбка.
— Узнаю семеновца. Идите, конечно. Я отмечу это в приказе.
Он пожал руку Мертваго и пошел к себе. Мертваго обернулся к ефрейтору. Лица в темноте не было видно, но солдат стоял неподвижно.
— Ты… местность помнишь? — хриплым шепотом спросил поручик. — Где мы ее… убили?
— За станцию ежели идти, — ровным голосом ответил солдат, — с полверсты. Домика три либо четыре… Так не доходя их… Поручик облегченно перевел дух: