Мы пошли вдоль реки. Мужики мои опечалились, когда я сказал об отъезде.
- И в лес не сходили, грибов не увезешь.
- Я твоими идеями заразился, за грибами не пойду. Но поклонюсь.
Евланя слабо улыбнулся.
- Идея не моя, она есть в природе. В природе все есть. Мы сами в природе, а в нашей природе, Кирсеич, не крути пальцем у виска, запомни: это забава неумных считать непохожих на себя дураками.
Я зашел за рюкзаком, убрал со стола. Мужики стояли у крыльца, и слышно было, как Евланя сердится на Кирсеича.
- Пусть имя даже мое забудут, неважно, кто автор идеи, лишь бы она была. Она носилась в воздухе, здесь воздуха много, я поймал.
- Умный ты прямо до невозможности.
- Пример. Ты сколько решений разных собраний писал?
- О-о!
- Вот и о! А кто знал из сидящих, что ты писал? И даже неважно. Проголосовали все - всё! - решение считается общее, а не твое. Решают все, но готовит это решение один.
Я уложил рюкзак, да и что его было укладывать: опустел. Подмел пол, мусор бросил в печку. Хотел вынести помойное ведро, но оно было пустое, только на дне лежал обгоревший кусочек бересты. Поглядел на прощанье на исписанные простенки и потолки, на пустой передний угол, на черный след от горячего утюга и вышел.
Закрыл двери, отдал ключ Евлане.
- Природа справедлива,- говорил Евланя, стукая по лбу Кирсеича, вбивая в того свои мысли,- у всех одинаково количество нервных клеток. Но тебе-то они зачем? Тебе их вечно не издержать.
- А сколько, допустим, я издержал на идею централизации кладбищ?
- Одну. Если еще туда бульдозер пустишь, то две.
Шли через мостик. Я поднял вершу и выпустил из нее щуренка.
- А может, взял бы? - спросил Евланя.
Баба Маня ждала нас. Не одна. Маша сидела за столом вся зареванная. У нее, оказывается, украли новый половик. Баба Маня собирала ей тряпье. Мне она надавала банок с разным вареньем. Кирсеич сходил за медом.
- А какие грехи у тебя, Маша? - спросил я.
- Свечам не даю догорать, великий грех. Задуваю, будто места не хватает, сама в карман прячу, потом антихристам на порошок для танцев истираю.
- А еще грех? Ты говорила об Аннушке.
- Кофту ее стеснялась носить, вся в заплатках. Мне-то хорошее наподавали. Ой,- вдруг сказала она, и лицо ее стало испуганным.- Ведь я кофту на половики изорвала.
- И этот половик, где кофта, украли?
- Этот,- сказала Маша, крестясь.
- Евланя,- сказал я,- дай ключ Маше от избы. Маша, половик принесут ночью. Поставь на крыльцо лопату.
- Вон твой половик,- показал Евланя в окно. На груде импортных удобрений, прикрывая их, лежала полосатая цветная дорожка.
- А лопату поставить? - спросила Маша.
- Решайте сами.
И снова я был на пристани.
Снова видел мужиков. Теперь уже второй спрашивал первого: "А у меня знаешь, сколько денег было?" - "Сколько?" - "А всех бы нас продал и втридорога бы выкупил!" - "А нам всем, может, и цены нет?" - "То есть,спрашивал мужик,- идем мы как бы за бесценок или же наоборот - неоценимы?"
Отдалялся берег, и мои знакомцы отдалялись. Письма-жалобы Кирсеича я обещал бросить в городе, чтоб быстрее дошли. Маша не провожала, и я не знал, будет ли она ночевать в избе.
Теплоход развернуло течением. Заработал дизель, за кормой закипела вода. Река давала изгиб, нужно было обогнуть выдающийся высокий обрыв. К нему по прямой от деревни было ближе, чем до пристани, и я не удивился, что на него выбежала девушка. "Аня",- подумал я, вгляделся - она. Теплоход вписался в кривую, на палубе ощутился ветер. Чайка закаркала, снижаясь к выхлоп-ной раскрашенной трубе. Аня что-то кричала, лицо ее было отчаянным. Но что кричала, непонят-но - радист включил музыку. Аня показывала жестом в воду, обхватывая себе горло руками. Теплоход протащило мимо обрыва. Он стал отдаляться. Я видел - Аня стащила через голову свитер, спинала с ног брюки...
Но тут обрыв закрыло высоким штабелем черных бревен. Я спустился вниз, на корму. Свесился через борт и потрогал бегущую воду ладонью. Вода была мутной, и я не понял, холодная она или теплая.