-- Похоже, Серега, ты попал в плохую историю, -- подумав, обобщил Голубков.
-- Да что вы говорите? -- удивился Пастухов. -- А я думал: в хорошую. Задание-то у меня -- проще не бывает: охрана Антонюка. Правда, заплатили мне за это пятьдесят штук баксов.
-- Сколько?! -- поразился Голубков.
-- Сколько слышали. И выдали наличными и вперед. Еще кофе хотите?
-- И коньяку, -- буркнул Голубков.
-- Вы только не стесняйтесь, Константин Дмитриевич, -- уверил Пастухов. -- Счет я представлю к оплате -- представительские расходы. Все законно. Ну, понятно, если у меня будет возможность представить его к оплате.
-- Не нравится мне твое настроение. Понял? -- рявкнул Голубков, опрокинув в себя очередную порцию коньяка. -- И вообще мне все это не нравится!
-- Слово "вообще" -- не из вашего лексикона, -- уточнил Пастухов.
-- Ладно, не вообще. Давай конкретно. Как они заставят тебя стрелять в Хомутова?
-- А я и не буду стрелять. Думаю, что будет стрелять кто-то из егоровских ребят. Есть у них там такой Миня -- самый маленький и незаметный. После этого кто-то, скорее всего сам Егоров, пристрелит меня - как нападавшего. После этого в моей руке окажется ствол, из которого прикончили Хомутова. Баллистика, отпечатки пальцев -- все на месте. И дело сделано. А уж должность мою каждая собака к этому моменту знать будет: начальник охраны Антонюка.
-- А историк Комаров?
-- С ним у них ничего не выйдет. Ствол, из которого его убили, оказался у меня. Так что им придется что-то придумывать. Если я первый чего-то не изобрету. Они теряют сильную, конечно, позицию. Красный террор оказывается несколько ослабленным. Но они сейчас не в том положении, чтобы выбирать. Больно уж большие деньги здесь задействованы.
-- Зачем ты рассказал о Профессоре каким-то уголовникам?
-- Они мне мешали. Я хотел, чтобы люди Егорова их убрали.
-- Они убрали?
-- Нет, их убрал совсем другой человек.
-- Какой?
-- По второму кругу пошли, Константин Дмитриевич. Я уже предупредил вас: этого я вам не скажу. Скажу только одно: этот человек знает Профессора около тридцати лет. Можете передать это Профессору. Он его действительно знает. Я провел небольшую проверку, и все сошлось. До деталей, до формы носа и жилистой шеи.
-- Помолчи, -- попросил Голубков. -- Помолчи пять минут, мне нужно подумать.
Он неспешно выкурил сигарету, ткнул ее в керамическую пепельницу и произнес:
-- Ты хорошо разглядел ребят Егорова?
-- Достаточно.
-- Ты понимаешь, что у тебя нет против них ни единого шанса?
-- Я никогда не переоцениваю своих возможностей. Лучше недооценить. Но сейчас у меня просто нет выбора. А насчет шансов... Ну, мы это еще посмотрим. На полигоне в училище на соревнованиях рейнджеров подполковник Егоров не произвел на меня потрясающего впечатления. Не забывайте,
Константин Дмитриевич, что на площади кроме меня будут Боцман, Муха и Артист. Причем Артист -- втемную. Четверо против шести. Не такие уж они и нулевые, мои шансы.
-- Помолчи, -- еще раз попросил Голубков. Немного подумал и решительно произнес: -- Ближайшим рейсом я возвращаюсь в Москву. Я потребую встречи с Профессором. Я докажу ему, что тратить таких людей, как вы, на решение мелких проблем -- глупо, нерационально и вообще преступно.
-- Он вас не примет. Вы для него слишком мелкая сошка.
-- Примет Нифонтова.
-- Спасибо, как говорится, на добром слове, но у вас ничего не выйдет. Полмиллиарда долларов -- это мелкая проблема? Это крупная проблема, Константин Дмитриевич. Поезд уже разогнался до предельной скорости. Его не в силах остановить и сам Профессор. Поэтому возвращайтесь домой и забудьте обо
всей этой истории. Вы были только в одном правы: я поговорил с вами и сам во всем лучше разобрался. И поэтому думаю, сделал правильно, что столько вам рассказал. А теперь пошли. У меня еще много дел. Должность начальника охраны довольно хлопотная, должен признаться.
На выходе из кафе Пастухов неловко столкнулся с пожилым человеком в сером плаще и приплюснутой кепочке. Тот долго и приниженно извинялся за неловкость, потом спросил у Голубкова, который час, очень вежливо и словно бы тоже униженно поблагодарил и исчез. Голубков только
плечами пожал ему вслед. Пастухов -- нет. Оказавшись в машине и прервав посторонний разговор, он вынул из кармана глянцевый листок визитной карточки на немецком языке, долго и внимательно рассматривал, потом протянул Голубкову со словами:
-- Это вам. И даже не совсем вам.
-- Кому?
-- Прочитайте.
На глянцевой стороне визитки значилось золотом на веленевой бумаге:
"Коммерческий аналитический центр. Президент Аарон Блюмберг". Тут же стоял гамбургский адрес и какие-то телефоны и факсы. На другой стороне было написано от руки мелким четким почерком, по-русски:
"Уважаемый господин Профессор. Жду Вас завтра в полдень возле памятника воинам-освободителям на площади Победы города К. Чтобы тема нашей беседы не выглядела для вас неожиданной, могу сообщить, что намерен пересмотреть
условия нашего очень давнего и много раз вашей стороной нарушаемого соглашения. Цель этой встречи -- убедить Вас отказаться от акции, которая должна быть проведена в городе К. А. Б."
-- Что это за херня? -- спросил полковник Голубков, оглядев визитку с обеих сторон.
-- Это не херня, Константин Дмитриевич, -- ответил Пастухов. -- Это как раз тот человек, который знает Профессора тридцать лет. И это означает, что вы должны немедленно мчаться в аэропорт, садиться на первый военно-транспортный борт и сегодня же доставить эту херню Профессору.
-- Как я объясню, что делал в городе К?
-- Это уже не имеет никакого значения.
-- Думаешь, он приедет?
-- Нет. Он не приедет. Он прилетит. И не будет дожидаться попутного борта. Он прилетит на специально для этой цели заказанном самолете.
Голубков на минуту задумался и спросил:
-- Кто он?
-- Этого я не знаю, -- признался Пастухов. -- Ясно только одно: этот человек слишком много знает. Больше, чем вы и я, вместе взятые.
III
Профессор прилетел спецрейсом в город К., молча выслушал доклад подполковника Егорова и без трех минут двенадцать прохаживался на площади Победы возле