- Были бы, я бы тебе и не уступила, а ей бы все тридцать пять дала... хотя на меня и не налезет...
И, потеряв всякий интерес к разговору, легла и отвернулась к стенке так поспешно, точно не досмотрела там чего-то важного.
Сафарова взяла теплую, с тела Лины кофточку и стала ее как-то бесстыдно выворачивать, щупать, мять и рассматривать на свет, а Лина стояла и томилась, дожидаясь, пока та полезет в сумочку и отдаст наконец деньги.
Но эти мятые, трижды пересчитанные на одеяле бумажки Сафаровой подарили им еще один вечер, продлили течение праздничной жизни: в последний раз они опять сидели на веранде, и Лина старалась все запомнить и не могла уловить, что тут самое главное, что надо понять, запомнить, не забыть увезти отсюда с собой, чтоб сохранить надолго. Очень надолго. Навсегда.
Она вползла в их палатку, одна полежала там, подышала запахом вялой травы, табака, дыма, погладила парусину, пощелкала по ней пальцем, послушала, как ровно шумит море совсем рядом и где-то очень далеко - слева и справа, сливаясь в один общий шум.
И этому шуму, запахам, выгоревшей на солнце парусине, песчинкам, вбегавшим по ветру через щель к ней на ладонь, и всему, что тут было, началось и кончилось, улыбаясь, готовая заплакать, сказала: "Прощайте вы все, мои милые!"
Сквозь стенку палатки просвечивал снаружи огонек походного примуса, наверное, варили картошку или чай кипятили. Вокруг мелькали тени, слышался обычный говор, кто-то рассказывал, похохатывая:
- "...Вы подтверждаете, что говорили?" А он стоит неколебимый, как какая-нибудь чертова скала, и повторяет: "Ничего про его поведение сказать не могу. Никогда я Смирнова трезвым не видел!" - "...Помилуйте, - это уж мы ужасаемся, - как же так, неужели ни разу!" - "Сказал, ни разу!" - "Но как вы можете так уверенно утверждать..." - "Ничего я вам не утверждаю. Сто раз говорю: не встречал я его в трезвом состоянии ни во дворе, ни на лестнице". И вдруг меня осеняет, я говорю, ребята, дайте мне поставить вопрос по-другому: товарищ Анкудинов, кто из вас двоих бывал в нетрезвом состоянии при встречах во дворе? А он даже плюнул с досады: "Какое мне, говорит, дело до Смирнова. Я те разы, с ним встречаючись, бывал выпивши и про его поведение ничего не могу вам описывать..."
Это была одна из бесчисленного множества подобных историй, которых наслушалась Лина, но сейчас это не показалось ей смешным.
Артур заглянул в палатку. Убедился, что она тут, вполз, улегся с ней рядом и закурил.
- Вот и последний наш вечер, - немного погодя сказала Лина и не дыша ждала, потому что знала, что это как раз и решается: последний или нет.
Вдруг он скажет: ты уж и обрадовалась? Почему же последний? А завтра в поезде? И сразу все станет хорошо, а если он скажет... но он уже заговорил. Она даже плохо слушала слишком подробное, деловое объяснение, совершенно правдивое во всем, кроме главного: он предпочел еще четыре дня прожить в лагере, вместо того чтобы ехать в Москву с ней. Это была для нее главная правда, а то, что поехать в командировку в Минск, не заезжая в Москву, ему было удобнее - выгадывались лишние дни, - это просто соответствовало действительности.
Почему же он подробно так все объясняет? Ну ладно, поеду одна, но неужто он думает, что она будет цепляться за эту несостоявшуюся их поездку? Просить? Почему же голос у него жесткий, раздраженный, будто он готов сцепиться в споре с кем-то? Неужели с ней?
Она не могла знать, что это действительно было продолжением и результатом спора - все то, что он сейчас ей раздраженно объяснял. Спора с Прягиным, тем самым Прягиным, вместе с которым ему было так удобно устроить дело с командировкой, - они в одной лаборатории работали, сотрудничали, не раз уж ездили вместе на отдых и в командировки и даже были вроде как бы дружны, в сущности не испытывая настоящих дружеских чувств. Кроме того, хотя Артур как бы и знал, но не придавал значения, знал - не помнил, как это нередко бывает, что Прягин влюблен в Лину короткой, но раздражающей пляжной, курортной влюбленностью, ему нравится лицо, ноги, смех, фигура в купальнике, он постоянно думает о ней, выбирает из всех и провожает взглядом... Быстро поняв, что она "досталась" Артуру, Прягин, вовсе не будучи мстительным злодеем по натуре, все-таки невольно и даже неосознанно хотел, чтоб у них вышло как можно похуже, раз у него самого тут ничего хорошего не получилось.
У него не было никакого плана, да он и не поверил бы, что способен строить какие-нибудь планы со зла или с досады. Но досада и зло сидели в нем очень глубоко и необыкновенно помогали ему найти как раз те дружеские, соболезнующие, насмешливые слова и трезвые, расхолаживающие доводы, которые ставили Артура в смешное, даже как бы жалкое положение, достойное мужского презрения.
Хорошо известно, для того, чтоб высмеять, выставить в смешном виде человека, нисколько не надо быть ни умнее, ни лучше его. Можно даже быть в сто раз глупее и хуже и все-таки насмешничать не без успеха.
Короче, сам неутомимый насмешник, Артур почувствовал, что еще немножко, и он станет смешной фигурой, отправившись в "вояж с девицей", добровольно пожертвовав четырьмя днями привольной жизни! Это он-то, с его лозунгом "Не усложнять!".
И он влез в палатку и стал курить, злясь на себя за чуть было не совершенный промах, а где-то в самой глубине души - устоять против насмешки. Но в эту "самую глубину" он и не подумал заглядывать - ни охоты, ни времени, ни привычки у него к этому не было.
- Про кого это там чепуху рассказывали?
- Не слушал... Не слыхал, не знаю...
Он, значит, был где-то в другом месте. С кем? Ага, наверное, с Прягиным. Это он зол после разговора с ним, угадала Лина и спросила:
- Он тоже с тобой поедет?
- Кто?.. Прягин? Какая тебе разница? Наверное... Конечно, поедет. Я же тебе говорил.
- Да. Там ваш филиал, я знаю... Дай мне тоже.
Он отдал ей до половины выкуренную сигарету. Она осторожно поднесла ее ко рту, по-детски вытянув губы, втянула немножко дыму, чмокнув тоже по-детски, и, не затянувшись, выдохнула. Задумчиво поглядела на тлеющий кончик.
- Что-то есть приятное, хотя довольно противно.
Он облегченно усмехнулся: все-таки она молодчина.
- А ты не опоздаешь? - спросил он, когда вдруг заметил, что кругом что-то уж очень все затихло.
- Неважно, сегодня уже все неважно, и Тоня мне откроет шпингалет... Да и все равно в последнюю ночь.
Ее опять потянуло к слезам, когда она сказала это вслух, но она не заплакала, а стала быстро говорить, рассказывать, лихорадочно стараясь вспомнить что-нибудь бодрое или, еще лучше, смешное, вспомнила, как один мальчик, когда она еще училась в школе, написал в сочинении: в дремучем лесу, один-одинешенек, жил один старый-престарый хрен...
- Сострил?
- Да нет, он старался, бедняга, как лучше, иначе это не смешно...
- А у тебя ведь дед?.. Он что, в домино стучит во дворе?
- Он?.. Это только на карикатурах. Он... совершенно ничего общего...
Она, горячась и путаясь, начала доказывать, до чего у нее другой дедушка.
Артур снисходительно вздохнул:
- Короче, у тебя не такой, как у всех, а совершенно особый дед. Это очень трогательно. У каждой матери не такой ребенок, как у всех. Тоже трогательно.
Лина покраснела от стыда за то, что во второй раз пустилась в откровенности про дедушку.
- У мамаш - вундеркинды, у тебя вундердед!
Она со стыдом услышала свой поддакивающий смешок, неискренний и все-таки слегка подловатый, будто она согласилась посмеяться над дедушкой.
После долгого отчужденного молчания ее опять охватил страх расставания и потери. Она робко взяла его руку, подняла и осторожно погладила другой рукой, и, хотя хотелось уцепиться и не выпускать эту руку, у нее такое чувство вдруг возникло, будто мягкой неудержимой волной ее смывает с берега в море и нужно за что-то уцепиться, чтоб удержаться, она сделала усилие, мягко уложила руку на место и отпустила.