А Алмас? А Аяз?
Вероятно, Алмас давно нет в живых. Как могли выходить больную девочку два немощных старика, к тому же не имевших куска хлеба? Да и мать согласилась оставить ее у незнакомых людей только потому, что не надеялась на ее выздоровление. Хорошо помнит Гюльназ: мать положила девочку на колени старей крестьянки, как кладут покойника в могилу, и, отвернувшись, вытерла слезы. После того мать ни разу громко не произнесла ее имени. Да, они ушли из той деревни, заживо похоронив Алмас.
Конечно, погиб и Аяз. Это чудовище, этот жестокий и жадный город, поглощающий даже взрослых, сильных, закаленных людей, ни за что не пощадил бы слабого, беспомощного ребенка.
Теперь настала очередь Гюльназ. Ей надо было выбирать: либо умереть с честью, либо подняться на верхний этаж и присоединиться к барышням Гамарбану. Третьего не дано!
А Гамарбану уже сделала выбор и приняла решение.
Целый день с утра до ночи Гюльназ работала, не разгибая спины, по ночам ее мучали кошмары, и вся жизнь ее превращалась в сплошную муку. Работала она машинально, не задумываясь над тем, что делает. Все это вызывало недовольство Гамарбану. Как-то она разбила две дорогие вазы. Возмущенная Гамарбану бросилась на нее с кочергой, но, встретив застывший в отчаянной решимости взгляд девушки, не решилась ее ударить, отшвырнула кочергу в сторону и разразилась страшной бранью:
- Смотри мне, поганая девка! Такое с тобой сделаю, что сама станешь искать смерти!.. - Она отошла от девушки па несколько шагов и, остановившись вполоборота, закричала, зловеще размахивая руками: - Мне надоело с тобой возиться! Скоро, скоро я расправлюсь с тобой!
Застыв на месте, Гюльназ проводила глазами Гамарбану, пока та не скрылась за дверью. Она хорошо поняла смысл ее угрозы, и у нее мгновенно созрело решение. Схватив посуду с керосином и коробок спичек, Гюльназ бросилась в свой подвал. Мысль работала четко и ясно. Поставив посуду с керосином на кирпичный пол, она оглядела серые мрачные стены своей каморки, словно прощаясь с ними. Потом она порывисто, всем телом приникла к холодной стене и в отчаянии стала тереться щекой о ее шершавую поверхность. Простояв так с минуту, она оторвалась от стены, прошлась по коморке из угла в угол, зацепилась за что-то ногой. Подняла и посмотрела. Это были старые лохмотья, снятые с мертвой матери. В бессилии она упала на колени, и, спрятав лицо в лохмотьях, громко зарыдала.
Со двора до нее донеслись какие-то звуки. Ей показалось, что ее зовут. Вскочив с места, она быстро заперла дверь на крючок. Подняла посуду и опрокинула на себя керосин. С плеч ее потекла по телу холодная маслянистая жидкость. Вздрогнув, она отбросила посуду и принялась шарить спички. Долго шарила она, не находя их. Холод проникал в самое сердце. Она торопливо водила руками по полу и наконец наткнулась на коробок. Он лежал у ее продолговатой жесткой подушки.
Еще минута, и ее тело обовьет горячее красное пламя и раз навсегда избавит от оскорблений, унижений, мук.
Она чиркнула спичку. Вспыхнула искра, и тотчас же загорелось маленькое слабое пламя, осветившее всю каморку.
И тут снова проснулась в ней непобедимая сила жизни. Ах, как хорошо жить! В каждом углу, в каждой щели даже этой мрачной холодной каморки скрывается подлинное счастье. Каждый кирпич в стене представлялся ей окном, за которым сверкает солнце. Под живительными его лучами зеленеют луга, цветут деревья, и яркий день зовет к жизни и к радости. Вот налились колосья на нивах... А вот и Фридун. Он помогает отцу - старику Мусе. Они молотят хлеб на току. Потом садятся под скирдой, пьют холодную разбавленную простоквашу и тихо беседуют.
- Человек рожден, чтобы жить! - говорит Фридун. Гюльназ подходит к ним и протягивает руки, чтобы обнять Фридуна. Ничего, что отец и мать здесь и смотрят на нее. Она обнимает Фридуна при них. Что в этом стыдного?..
Огонь начал обжигать пальцы Гюльназ, но в то же мгновение каморка погрузилась во мрак. Догоревшая спичка, обуглившись, упала на пол.
Гюльназ вернулась к действительности, но залитое солнцем село, гумно, люди, сидящие под скирдой, продолжали еще мелькать перед ее глазами. Вот Фридун манит ее к себе. Аяз кличет ее, маленькая Алмас протягивает к ней обе руки: - Иди, сестричка! Идя ко мне!
Гюльназ бессильно опустилась на постель. В разгоряченной голове ее зашевелилась ясная и простая мысль:
"Нет, я не обагрю рук своей кровью. Это грех, большой грех! Если суждено умереть, пусть кровь моя прольется на их руки. Только не на мои!"
Казалось, эту же мысль выражали стены, каждый кирпич. Отовсюду она слышала повелительный голос: "Разбей свои цепи, выйди на свет!.."
Нет, это ей не мерещилось. Это не был бред. Она была в полном сознании. Казалось, будто она проснулась после долгого сна и только теперь впервые по-настоящему увидела мир, который до этой минуты рисовался ей в туманной пелене. Словно сбросив с себя какой-то тяжелый груз, она решительно поднялась. Зажгла небольшую лампу. Сняла с себя пропитанное и пропахшее керосином платье и бросила его в угол. Достав из-под подушки старое рваное белье, обтерла им тело и надела единственное чистое платье. Потом она поднесла к намоченному в керосине платью горящую спичку, и оно сразу вспыхнуло.
Гюльназ распахнула дверь, и свет от пламени горящего платья вырвался наружу и отогнал от порога ночную тьму. Кто-то поспешно сбежал по лестнице во двор и, увидя сквозь открытую дверь подвала Гюльназ у ярко горящего пламени, закричал неистово:
- Пожар! Пожар! Гюльназ подожгла дом!..
Люди сбежались вниз и столпились у входа в подвал. Каменным изваянием стояла Гюльназ у горящего платья и не сводила глаз с пламени.
Гамарбану влетела в каморку и остановилась перед Гюльназ.
- Ты что, девка, взбесилась? Вздумала дом поджечь?
Гюлъназ молчала. И это окончательно вывело Гамарбану из терпения.
- Ступай вон!.. Коли дрова! - вскричала она и, схватив девушку за плечи, потащила к выходу.
Гюльназ резко повернулась к ней.
- Сама наколешь! - крикнула она и толкнула ее с такой силой, что та пошатнулась и едва удержалась на ногах.
У входа в подвал стояли женщины и с удивлением наблюдали эту сцену.
Гюльназ выпрямилась и вскинула голову.
- Я тебе не раба! И никогда ею не буду! - раздался ее звонкий голос.
Ошарашенная этой неожиданной вспышкой, Гамарбану поспешила уйти. И, конечно, не гнев был причиной ее молчаливого ухода, хотя поведение Гюльназ доводило ее до бешенства.
Неуступчивость девушки Гамарбану объясняла одним упрямством. Понятие чести, достоинства, морали были совершенно чужды ей, и она даже не представляла себе, что они могли вооружать человека непреоборимой силой сопротивления. Свой притон она считала образцом и неотъемлемой частью общества, в окружении которого она жила. Очень часто, когда от выпитого вина у посетителей туманились головы, Гамарбану не стеснялась говорить даже самым почетным гостям:
- Мои ханум почище ваших жен! Эти делают открыто то, что те делают тайком.
Перед Гамарбану было существо маленькое, бессильное, но гордое и исполненное достоинства. И чем больше непокорности проявляло это слабое существо, тем сильнее поднималось у хозяйки желание сломить ее гордость, растоптать ее достоинство. Но все чаще она чувствовала себя утомленной этой борьбой. Тогда она как-то смягчалась, вспоминая поговорку: "Чего не сломит сила, покорит слово", и круто меняла свое обращение с Гюльназ. Браня себя за излишнюю жестокость, она прибегала к ласкам и уговорам.
И теперь, услышав из уст девушки грозное: "Я тебе не раба и никогда ею не буду!", Гамарбану отступила.
Она не набросилась на Гюльназ и не стала рвать ей волосы, хотя это доставило бы ей огромное удовольствие. Не сделала она этого потому, что боялась, как бы девушка не ответила ей ударом на удар.
Уже сидя наверху в своей комнате, Гамарбану, постепенно успокоившись, подумала:
"Пожалуй, небезопасно в нынешнее смутное время держать Гюльназ в одним доме с моими ханум. Как бы она не сбила их с толку. Завтра все они могут восстать против меня, если увидят, что я оказалась бессильной против этой мужички!.."