Например, он мог сыграть в КЕНО, и, угадав десять номеров, слегка поправить свои дела. А ещё он мог сыграть в МЕГАЛОТ и, угадав шесть номеров и дополнительный, намного лучше поправить свои дела.
А самый сокровенный план, который он даже не позволял себе часто обдумывать, дабы не спугнуть удачу, состоял в том, чтобы сыграть в СУПЕРЛОТО и, угадав шесть номеров, окончательно поправить свои дела.
Таким образом, часам к четырём утра, он был уже совсем близок к решению всех своих проблем, когда громкий грубый стук оборвал начавшую так удачно складываться жизнь Василия и вернул его на Масаны, в домик приятеля, и снова вверг его в пучину нерешенных проблем и никчемного существования.
Стук был настойчивый, даже наглый, и с криком:
- Чего стучать, звонок же есть?! - Василий пошёл открывать.
ГЛАВА ВТОРАЯ
"Приснится же такое, - подумал Головин, открыв дверь. - Не надо было пить перед сном. И что Михаловна намешала в этот самогон? Или не она? Лучше, видимо, проснуться".
Но проснуться не удалось, и, после нескольких безуспешных попыток, Василий сообразил, что не спит.
Парочка, ждавшая за дверями, выглядела довольно странно, если не сказать - удивительно.
Высокий, тот, что колотил рукоятью длинного меча в дверь Василию, был худым, но вовсе не истощенным стариком лет восьмидесяти. Одетый в чёрный плащ или пальто необыкновенной длины - почти до ступеньки, на которой он стоял (выглядывали только сильно ободранные носы стоптанных сапог), он производил впечатление вполне интеллигентного человека, несмотря на меч в правой руке.
Открытый гладкий - без морщин - лоб, аккуратная белая борода, быстрые умные глаза с ярко-голубыми зрачками, белая густая шевелюра нечесаных волос - до широких прямых плеч и весёлая - во все зубы - улыбка.
За спиной - дорожный мешок и, на перевязи, посох. На боку - кожаная сумка, застёгнутая большой золотой пряжкой в виде сидящего медведя, из сумки выбивается в грудь Василию лучик зелёного света. На талии - шитый золотом пояс с серебряными ножнами и торчащей из них изогнутой ручкой кинжала. Ножен меча видно не было.
Второй был низок - метра полтора ростом. Широкоплечий, скорее кубический, чем квадратный - из-за мощных мускулов, распирающих серебристого металла кольчугу под меховой курткой. В кожаных штанах, заправленных в сапоги, обшитые металлическими бляшками. Борода рыжая, пушистая, нос немного вздёрнутый, острый, и невероятные, совершенно детские глаза - большие и наивные. В руках - боевая секира с двумя лезвиями (не разбиравшийся в холодном оружии Василий не мог подобрать другого названия этому страшному топору). На голове - металлическая шапочка, опушённая беличьим мехом, почти сливающимся цветом с рыжими кудрями.
"Похоже, гном, - почему-то сразу определил Василий, хотя гномов никогда не видел, как и никто из его знакомых, - А второй, с посохом, гномий маг. Правда, для гнома он несколько великоват: метр восемьдесят - метр девяносто".
- Слушаю вас, господа! Не слишком ли поздно, а, может, и слишком рано, для визита? У нас что, в Чернигове, карнавал? - Василий старался за сарказмом спрятать своё ошеломление, свою растерянность при виде этой парочки. Ему было ясно, что карнавал здесь вовсе ни при чём: слишком по-настоящему выглядели гости, да и меч с топором не казались игрушками - уж очень опасно сверкали их лезвия в свете горящей над дверью лампы.
Перевязанное окровавленной тряпицей предплечье левой руки высокого тоже не добавляло Василию энтузиазма: не хотелось ни грубить, ни орать на непрошенных гостей, ни как-то иначе выражать своё недовольство ночным визитом.
- Рад видеть тебя, незнакомец, - сказал высокий и улыбнулся ещё шире. - Очень рад тебя видеть.
- Рад видеть тебя, незнакомец, - поддакнул из-за его спины низкий.
- Я тоже рад видеть вас, господа, - уверенно соврал Василий, - Чем же я, всё-таки, обязан столь поздне-раннему визиту?
Высокий сделал вопросительный жест, мол, не здесь, не на улице же объясняться, но ничего не сказал. Низкий тоже хранил молчание.
Василий отступил в сторону, открывая дверной проём. Также молча. Лишь кивком головы пригласил в дом своих странных гостей.
Гости поняли и поспешили пройти. При этом низкий внимательно осмотрел ночную улицу, сколько было видно её через головинский забор, и, не обнаружив ничего, кроме собачьего лая, облегченно вздохнул.
Смущения гости не выказывали, как не проявляли и излишнего любопытства, хотя полностью скрыть свой интерес к обстановке дома и явно незнакомым для них предметам им всё же не удавалось.
Обстановка дома была простой и своим спартанским видом вполне соответствовала самому строению - сложенному из старых шпал пятистенку.
Обшитые изнутри дранкой стены были обмазаны глиной и густо забелены отдающей синевой известью. Украшений на них не водилось - только большое - в рост человека - зеркало, да парочка простеньких иконок в дешевых окладах. Наружная проводка освещения змеилась по стенам закрепленными на изоляторах проводами, соединяя розетки, выключатели и голые, без абажуров и плафонов, лампы, демонстрируя торжество прогресса столетней давности над ещё более древним человеческим невежеством.
Большая печь красного кирпича занимала почти всю внутренность дома, разделяя его своим массивным телом на две маленькие комнатки. Где не хватило для этого печи, перегородку дотачали шпалами же, прорезав в ней дверной проём, но дверей не навесили.
Из мебели в доме имелось: железная кровать с провисшей сеткой и с утерянными со спинок железными шарами, самодельный стол из неструганных досок под старой, но всё ещё пахнущей какой-то химией клеёнкой, старый, с раздутыми от возраста боками и облезлой полировкой, шкаф, кухонный буфет без стёкол и почти без посуды, два стула на гнутых ножках, табурет и, неизвестно зачем занесенная в дом, садовая скамейка.
Технические блага цивилизации представляли холодильник, от времени утративший и внешний вид, и название, и допотопный цветной телевизор, чудом принимающий пять-шесть (по условиям погоды) телевизионных программ.
Холодильник рычал, дребезжал и трясся, независимо от того, включен он в сеть, или нет, и, если бывал в настроении, покрывался толстым слоем льда по всей морозилке, из-за чего дверцу ему перекашивало, и на полу натекала огромная лужа.
Живописный натюрморт на столе из печатной машинки, трёх немытых тарелок, залапанного жирными руками стакана и двух трёхлитровых банок: немного надпитой - с домашней водкой Михаловны, и почти полной - с её же огурцами, дополнял, доводил внутреннее убранство дома до совершенства.
Оба гостя остановились возле стола, вежливо ожидая следующей команды, и Василий, поспешно сняв со стола печатную машинку - на пол, и, подхватив грязные тарелки и стакан, произнёс как можно более вежливо:
- Прошу садиться, господа.
Банки с огурцами и самогоном он решил пока не убирать.
Визитёры, не торопясь, расселись, заняв оба стула. Василию остался табурет, и он тоже сел, стараясь не зацепиться за вылезший из сидения гвоздь.
Маленький, хотя нет (на маленького он никак не тянул - слишком был могуч), низкий поставил топор возле себя, прислонив его в стене. Высокий, подумав, положил меч на садовую скамейку рукоятью в свою сторону, чтобы быстро схватить его, если понадобится.
Немного посидели, глядя друг на друга.
- Я слушаю вас, господа, - повторил Василий.
Высокий вынул из сумки хрустальную корону необыкновенной красоты и поставил её между собой и Василием. Затем из той же сумки выгреб и высыпал на стол пригоршню монет жёлтого металла. Показав на всё это рукой, он снова уставился на Головина, словно уже исчерпывающе ответил на его вопрос.
Корона испускала один тонкий зелёный лучик - это помимо блеска драгоценных камней и хрусталя - и этот лучик упирался в середину Васильевой груди. Василий недовольно поёрзал и попытался увернуться, но лучик менял своё направление вслед за Василием, не отпуская его ни на миг.