"Мне повезло, что Стена Недоступности - это заклинание нейтральное, не имеющее в своей основе ни злых, ни добрых чар, - думал колдун, глядя на огромного волка, в бешенстве бьющегося о невидимую стену, - Оно защищает не хуже придуманных мною, вот только и мне нет за неё хода. Значит, та часть башни теперь закрыта для моих посещений. И заклинание не снимешь, пока это чудовище там".
Ивар бросался вперёд снова и снова, пока полностью не обессилел. Он лежал, положив тяжёлую голову на передние лапы, и с ненавистью глядел на колдуна.
Тот неторопливо забирал со стола странные приборы, колбы, реторты, запылённые бутылки и выносил в соседнюю комнату: не имея возможности избавиться от своего врага, он решил не рисковать и перебраться в другое помещение. Не то, чтобы вид заколдованного рыцаря был слишком для него неприятен. Скорее, наоборот: в подобней ситуации было немало забавного, и, если бы колдун был молод и неопытен, то от души поразвлёкся бы, дразня железного кусаку. Если бы был молод, так и поступил бы. Но опыт, тысячелетний опыт, подсказывал ему, что не следует из прихоти подвергаться опасности. Что, если Стена Недоступности не выдержит? Кто может поручиться, что Ивар не найдёт способ преодолеть её? Добрался же он как-то не только до башни, но и внутри - до самой лаборатории, не смотря на препятствия и ловушки. Стена Недоступности сейчас - единственная защита от назойливого воина. Без неё никакое заклинание не помешает железным зубам волка разорвать горло не стареющего, не подверженного болезням, но вовсе не бессмертного колдуна.
Главная опасность, конечно же, не рыцарь. Таких рыцарей можно давить - пучок в день. Опасны его удивительные доспехи, мешающие работе предельного колдовства, доспехи, неведомо где раздобытые Иваром, и ставшие теперь его кожей и шерстью…
"Надо припомнить все заклинания, что я, сгоряча, употребил, пытаясь убить этого шалопая. Видимо, всё дело в их сочетании с Заклятием Превращения. Пороюсь в книгах, поищу, что за доспехи и чего от них ждать".
Библиотека колдуна была не очень велика, но тщательно подобрана. Наибольшую ценность в ней составляли двадцать два тома Большой Энциклопедии Колдовства (БЭК), которую он с трудом отобрал у своего учителя мага Саффарра, предварительно убив его и распылив тело старого мага по всем соседним мирам. К сожалению, победа была неполной, так как с духом Саффарра сделать ничего не удавалось и бессловесный призрак учителя вот уже восемьсот лет почти постоянно маячил в углу лаборатории, часами пялясь на убийцу. Безо всякого, впрочем, успеха…"
Василий перечитал и уставился в окно в поисках дальнейшего вдохновения. Масаны за окном исходили сыростью и совершенно не вдохновляли.
Одиннадцатое декабря медленно клонилось к вечеру - начинало темнеть, и зимние сумерки, в сочетании с повышенной промозглой влажностью, вызвали у Головина озноб.
Он встал и включил свет, зябко ёжась и кутаясь в одеяло. Топить печь было лень, да и рано ещё: чтобы не дрожать ночью во сне, Василий топил ближе к ночи, и печь оставалась тёплой до самого утра.
Одиннадцатое декабря - на улице ни мороза, ни снега. Только частый мелкий дождь и запах плесени. Бр-р-р, мерзость!
Одеяло сползло с правого плеча, и Головин, поправив его, снова уселся за машинку. Но не работалось. Фантазия спряталась в дебрях путаных мыслей и никак не давалась.
Василий решительно поскрёб в затылке - не помогло. Тогда он почесал бороду - и тут неудача. Приходилось оставить литературу до более благоприятного момента, а сейчас…
Забренчал дверной звонок - чашечка звонка была смята, и он издавал несуразный звук, нечто среднее между треснутым колокольчиком и жужжанием бормашины, вызывая у Василия ломоту в зубах.
Сделав вид, что оторван от углублённого творческого процесса, Головин пошёл открывать.
Оказалась, пришла соседка, старенькая Михаловна, согнутая грузом прожитых лет, но, тем не менее, сохранившая бодрость духа и озорной насмешливый взгляд.
- Здравствуй, Васечка! Вот, пришла с тобой рассчитаться, - старушка протянула Василию целлофановый пакет с двумя трёхлитровыми банками.
- Что это, Михаловна?
- Так… Гостинчик тебе. Домашняя водка и огурчики моего засола.
- Да зачем же мне это?!
- Ты картошку мою копал? Копал! Так чего же спрашиваешь?
Масаны, как и каждое село, поглощённое городом, сохранили свои безразмерные огороды, что, безусловно, было для них плюсом. Но благами цивилизации оснащались медленно, по достатку хозяев, и канализация с водопроводом, так же, как и газ, оставались уделом избранных, что можно считать и минусом. Дело вкуса, как говорится. Удивительно, но вальяжный и избалованный уроженец Одессы Головин легко мирился с отсутствием удобств, и с удовольствием ходил за водой к колонке или соседскому колодцу, и готовил, вдыхая дымок от сосновых поленьев.
В сентябре он помог соседке копать картошку (старушке это занятие оказалась уже не под силу), когда работа над книгой неожиданно застопорилась и мысль упорно не желала принимать удобную для понимания форму.
Восемь соток картофеля Михаловны оказались весьма кстати для начинающего писателя и, если и не помогли улучшению мыслительного процесса, то избавили, во всяком случае, его от пролежней, поскольку думать Василий умел, в основном, лёжа.
Михаловна была человекам старого закала, человеком, не умеющим принимать безвозмездную помощь. Каждое, совершенное по отношению к ней доброе дело накладывало на неё обязательство ответного действия. Чувство благодарности вынуждало её совершать, по отношению к доброхоту, аналогичные поступки до тех пор, пока она не переставала чувствовать себя обязанной.
Это была уже третья попытка Михаловны выразить свою признательность, и Василий, наконец, сдался. Он понял, что выглядит некрасиво, словно торгуется - ведь, с каждым его отказом объём даров возрастал, и не было похоже, что соседка отступится.
- Спасибо, Михаловна, - Василий взял пакет, - Что это вы такие тяжести таскаете?
- Что же ещё остаётся делать? Ты - капризишь, нос воротишь: и то тебе - не это, и это тебе - не то. Я не привыкла быть должной. Вам, молодым, этого не понять. Вы избалованы родителями и государством, так и ждёте, что кто-нибудь придёт и всё за вас сделает…
- Ну, не такая уж я молодёжь - вот, борода вся седая. Да и по годам до середины века добираюсь.
- А это ничего не значит. Вот доживёшь до моих лет - совсем другое запоёшь.
- О чём это вы?
- О чём, о чём… Да всё о том же! Сколько времени ты будешь один жить? Не надоело? Мог бы какую-нибудь женщину осчастливить, а не изображать из себя одинокого гения. Хочешь, познакомлю с приличной женщиной? Работящей и не капризной?
- Ну-у, Михаловна! Вы, никак, новую профессию осваиваете? Решили в свахи податься? С чего бы это?
- Смотреть не могу спокойно, как человек в одиночестве мучается. Человек не должен один жить.
- Вы считаете, что вдвоём мучаться легче? Да и не мучаюсь я - мне одному даже лучше.
- Да не о тебе я забочусь, что ты всё на себя переводишь! Ты-то проживёшь и один. Женщине намного труднее…
- Ясное дело: ни покричать тебе, ни покомандовать, ни нервы попортить некому…
- Отшучиваешься, Васёк. А я серьёзно. Обращайся, если что. Ладно, пойду. Садись, стучи своими клавишами…
Михаловна затронула, того не желая, очень больной для Головина вопрос: женщины были ещё одной из неудач Василия. Что там говорить, не везло ему с женщинами.
Нельзя сказать, что они совсем игнорировали Головина, хотя красавцем он, безусловно, не являлся. Среднего роста, упитан (в некоторых местах даже несколько толстоват), вид совершенно неспортивный. Характер, правда, добрый. Достаточно весел и обаятелен, чтобы не вызывать отвращения у прекрасного пола.
Общения с ним женщины не избегали, но и к длительным отношениям не стремились. Не хватало чего-то в характере Василия, чего-то очень для женщин важного. Рассмотрев его внимательно, они, со вздохом, отставляли Головина в сторону: "Нет, не то!".