Женя Топорко вышла из аудитории, странно сгорбившись, сдерживая слезы. Получила, подумала Сашка без сочувствия. И вошла в Портнову.
– Доброе утро, Самохина. Сделала?
Сашка кивнула. Оперлась о высокую спинку стула – и взялась за мысленную работу, начиная с тринадцатого упражнения.
Сбилась на четырнадцатом. Начала снова. Сбилась на пятнадцатом и снова начала с начала; Портнов смотрел, скептически поджав губы. Сашка, готовая запаниковать, начала еще раз и сбилась на тринадцатом; Портнов молчал.
– Я сейчас. Мне надо собраться.
– Собирайся.
– Я...
Сашка запнулась. Ей вспомнился вчерашний день. Оксана с ее посудой. Витя с его перчатками. «Ты своему не даешь?» Горячий чай... Огоньки сигарет в темноте...
Она начала тринадцатое – и поняла, что упражнения скользят . Одно за другим. Как звенья цепи. Как привычные мысли. Безумные. Чужие.
Она миновала шестнадцатое. Семнадцатое. Без паузы перешла на восемнадцатое. Девятнадцатое. Заходилось сердце; Сашка чувствовала себя канатоходцем, танцующим по проволоке над орущей толпой, она почти слышала восторженные вопли – хотя на самом-то деле в комнате было тихо, где-то в коридоре переговаривались студенты, она стояла, вцепившись в спинку стула, и смотрела в пространство, а напротив сидел Портнов и смотрел на нее, и каким-то образом – каким? – знал и видел ее пляску на проволоке, он был единственный зритель... слушатель? Соучастник? Что происходило с ней, и как он мог это ощущать? И какими ее мысли-упражнения виделись ему?
Сразу после двадцать пятого она ослепла. Как и вчера, на кухне. Вспышка – и тьма, как в закрытом ящике. Темнотища.
И тишина. Портнов не шевелился.
– Сядь.
Держась за стул, она обошла его и села. Скрипнуло сидение.
– Тебе какие номера были заданы?
– Тринадцать-восемнадцать.
– Тогда какого лешего ты взялась за двадцать пятое?
Сашка сглотнула.
– Отвечай!
– Мне захотелось.
– Что?!
– Мне захотелось! – Сашка готова была дерзить и огрызаться. Будь у нее глаза – встала бы сейчас и ушла, хлопнув дверью. Но она была слепая и боялась по-глупому врезаться в дверной косяк.
– Что ты видишь? – спросил Портнов тоном ниже.
– Ничего.
– Совсем?
Сашка похлопала глазами.
– Совсем, – сказала еле слышно. – Так уже было вчера. Но почти сразу прошло.
– Сколько раз ты прошла двадцать пятое?
– Два. Вчера и сегодня.
Она услышала, как Портнов поднялся и подошел к ней. Она встала; Портнов взял ее за подбородок и резко, почти грубо вздернул лицом вверх. Блеснул свет; Сашка заморгала.
Прямо перед глазами у нее обнаружился перстень Портнова. Зеленый отблеск на камне потихоньку угасал.
Портнов снял очки. Посмотрел на Сашку – пожалуй, впервые в жизни посмотрел не поверх стекол, а прямо. Зрачки у него были крохотные, как маковые зерна. Сашка вспомнила глаза горбуна Николая Валерьевича, который однажды угощал ее в ресторане бутербродами и отбивной.
– Слушай меня, девица. Если я что-то говорю – значит, это надо делать не приблизительно, а так, как я сказал. Меньше делать нельзя. Больше тоже делать... не стоит. Если тебе хочется сделать больше, приди сначала ко мне и спроси. И вот еще: у тебя два экзамена на носу. Ты пропускаешь пары. Я смотрел журнал – у тебя почти столько же пропусков, как у Павленко. Ты с ней помирилась?
Сашка минуту помолчала. Последний вопрос застал ее врасплох.
– Я с ней... не ссорилась.
– Если ты убьешь кого-то, тебя посадят. Тебе исполнилось восемнадцать?
– Нет... Что значит – я убью?!
В дверь постучали. Сашкино время закончилось две минуты назад; раньше Портнов никого не задерживал на индивидуальных.
– Ждите! – крикнул Портнов раздраженно. И снова обернулся к Сашке.
– У тебя зашкаливает агрессия. Это этап. Но в твоем случае – выше крыши.
– У меня?!
– Да. Подумай об этом. Все, свободна!
Сашка вышла, пропустив в аудиторию Андрея Короткова. И почти сразу столкнулась с Костей.
– Я думал, он тебя убил.
– Скажи, я агрессивная?!
Костя молчал так долго, что Сашка встревожилась еще сильнее:
– Но я ведь никогда... я наоборот...
– Ты... странная, – сказал Костя, подумав. – А... что ты делаешь завтра?
Воскресенье они провели, гуляя по городу и ничем особенным не занимаясь. Костя пригласил Сашку в кафе; они ели мороженное и смотрели на воробьев, прилетавших греться под окно, к отдушине кухонной вытяжки. Сашке все время казалось, что Костя чего-то ждет от нее. Он и смотрел выжидательно. И к каждому его слову была прилеплена маленькая пауза – как будто ему хотелось, чтобы Сашка его перебила.
Она чувствовала его ожидание, и ощущала, как нарастает неловкость.
– Пойдем на почту? Мне надо домой позвонить.
Мама настойчиво выспрашивала, как у Сашки учеба. Сашка сообщила, что ее хвалят и она на курсе лучшая; мама обещала ей по случаю первой сессии «какой-нибудь подарочек». Потом говорил со своими Костя – с мамой и с бабушкой. Когда, расплатившись за переговоры, они вышли на улицу, было уже совсем темно и шел снег.
– ...А разве это не свинство – курить в комнате, когда тебя просят не курить?! При чем тут какие-то обиды? Я с ней по-хорошему всегда... Понимаю, у нее личные проблемы, ее Коженников доводит так, что...
Сашка запнулась. Костя шел рядом, сунув руки в карманы, подняв плечи.
– Может, мне фамилию сменить? – спросил горько. – На материнскую?
Сашка не нашлась, что ответить. Падал снег, ложась на черные ветки лип, на чугунные скамейки, на лепные карнизы и жестяные козырьки. Кое-где поднимался пар над крышами – белый на фоне черного неба. Красиво.
Они шли молча. Сашку не покидало ощущение, что Костя напряженно ждет. Как будто он зритель в партере, а Сашка только что появилась перед ним в луче прожектора и держит паузу. Но если Костя купил билет, значит, Сашка должна что-то сказать или сделать?
– Пошли в общагу, – сказала Сашка. И тут же добавила, замявшись: – Тебе упражнения разве не надо делать?
Костя круто развернулся:
– Почему ты все время только об упражнениях?
– Не все время. Я...
Она запнулась. Остановилась. Костя стоял перед ней с таким разочарованным, укоризненным лицом, что Сашка растерялась окончательно.