– Я заснула, – сказала Сашка, не пытаясь вытирать слезы. – Я все выучила. Ночью. Я заснула.
– Блин, – сказал Костя после паузы. – Тут такое было... Он так орал... На меня, на всех... Из-за того, что тебя нет.
Сашка села на гранитный постамент. Обхватила руками плечи. Костя уселся рядом. Оттого, что он так сидел, молча, оттого что касался боком Сашкиного бока, оттого что сопел и глядел прямо перед собой – Сашка обмерла и на секунду возненавидела себя. За то, что избегала его. За эту кильку в томате. За отведенные глаза и пропущенные пары. За все.
– Я хотел два раза пойти, – сказал Костя. – За себя и за тебя.
Она не выдержала и заревела в голос. Два раза пойти на индивидуальные к Портнову – все равно что два раза умереть; Костя был готов на это ради нее, а она удрала у него из постели, облевала ему комнату и почти неделю воротила нос!
– Он уже ушел? – спросила она сквозь слезы.
Костя зябко повел плечами:
– Он в институте. Я тут давно сижу, от самого конца занятий. Он не выходил... Послушай, может, мне пойти и сказать ему, что я нашел тебя, и все дело в том, что ты заболела? Потеряла сознание... А что?
Сашка помотала головой. Врать Портнову – самоубийство. То, что Костя вызывается быть гонцом – самопожертвование.
– Я сама к нему пойду, – больше всего неудобства ей доставляли не слезы, хотя все лицо, наверное, покрылось черными потеками. Больше всего ей мешали проклятые сопли, от которых краснел и раздувался нос. – Пока он не ушел. Пусть делает, что хочет.
– Он злится! Сейчас не надо – попадешь под горячую руку... Пусть остынет...
– Портнов – остынет?!
Сашка поднялась. Вахтерша из стеклянной будки смотрела с недоумением и сочувствием.
– Ты только меня дождись, – слабым голосом сказала Сашка. – Мне легче, если я буду знать, что ты ждешь.
Костя отрывисто кивнул.
Сашка спустилась вниз, ко входу в столовую, уже закрытому. Напротив висело большое зеркало; Сашка отразилась в нем в полный рост. Не стала разглядывать отражение; вытерла, как могла, черные потеки вокруг глаз. Перевела дыхание. Спустилась ниже – в коридор с коричневыми дерматиновыми дверями. На первой из них, широкой, двустворчатой, имелась табличка: «Учебная часть».
Сашка постучала. Стук утонул в дерматине. Тогда она постучала по ручке.
– В чем дело?
Голос был резкий. Голос Портнова.
Сашка потянула на себя дверную ручку.
В длинной, мягко освещенной комнате стояли диваны вдоль стен, вешалка с несколькими плащами и совершенно голый пластмассовый манекен. В дальнем от двери углу, у старого письменного стола, сидел Портнов над разложенными бумагами. Смотрел на Сашку поверх очков ледяными, неподвижными глазами.
«Меня ждет Костя», – напомнила она себе и сглотнула слюну.
– Что вам нужно, Самохина?
– Я выучила, – сказала Сашка, стараясь не выказывать страха. – Я все выучила. Я готова к занятию.
– Который час?
– Полседьмого.
– На который час было назначено индивидуальное занятие?
– На пятнадцать тридцать... Но я все выучила! Можете проверить...
– Почему я должен тратить на тебя свое личное время?
Сашка растерялась.
– Вы пропустили занятие, Самохина. Ваш поезд ушел.
– Но у меня была уважительная...
– Не было! Ни одна причина не является уважительной для пропуска контрольного занятия. Я пишу докладную Коженникову, пусть принимает дисциплинарные меры.
– Но я все выучила!
– Меня уже не интересует. Следующая наша встреча состоится в четверг, на лекции. До свидания.
И Портнов указал на дверь.
Сашка вышла. Потом вернулась, все еще не в состоянии поверить в несправедливость.
– Я выучила! Это ведь только пятнадцать минут! Проверьте...
– Закройте дверь, Самохина, с той стороны.
Волоча за собой сумку, она поднялась по лестнице. У входа в столовую остановилась перед зеркалом. Слезы высохли, лицо казалось белым и длинным, как бинт.
– Ну что?! – Костя ждал ее. Костя кинулся навстречу.
Сашка целую минуту не могла ничего сказать. Вспомнился летний разговор, случившийся почти полтора года назад: «У меня будильник не зазвонил... – Очень плохо, но не ужасно... даже полезно – научит тебя дисциплине... Второй такой промах обойдется дороже, и не говори, что я не предупреждал...»
– Да что случилось-то?!
– У тебя есть возможность... как-то связаться... с твоим... отцом?
Костя отшатнулся.
– Зачем?
– Мне надо с ним поговорить, – безнадежно сказала Сашка.
Костя молчал.
– Ну?
– Он давал мне телефон, но я ту бумажку выкинул, – Костя глубоко вздохнул. – Послушай... Ну ты же ничего ужасного не сделала... А?
Сашка дозвонилась маме на другой день. Голос в трубке был глухой и усталый. Поначалу мама отнекивалась, только потом призналась, что вчера, возвращаясь с работы, неудачно упала и сломала большой палец на правой руке. Ничего страшного, конечно. Мороки много... Рука-то правая... Ну да могло быть хуже, как оказалось. Не поскользнись она – свалилась бы в канализационный люк, там крышку сперли, темно, фонари не горят... В двух шагах был люк открытый! На тротуаре, вечером! Так что нету худа без добра. С ЖЕКом лаемся, судиться вот будем, наверное. А палец срастется. Не переживай. Все заживет.
Поговорив с мамой, Сашка долго бродила по городу Торпе. Пошел первый снег и тут же растаял.
В четверг дали отопление. В соседней комнате тут же прорвало батарею, и отопление отключили. Топали по коридору сантехники, бранились и грохотали железом.
К вечеру в комнате запотели стекла. Сделалось тепло; гармошка батареи украсилась свежевыстиранными носками, колготками и трусами. Сашка пошла на кухню, залила кипятком кубик бульона в эмалированной кружке и, прихлебывая бульон, села за упражнения.
У нее было такое чувство, будто она избежала большой беды. Собственно, тогда, позапрошлым летом, когда она увидела растерянную маму рядом с носилками, на которых лежал совсем незнакомый Сашке Валентин, она испытала нечто подобное. Почти радость – оттого, что вместо большой беды пришла относительно небольшая, которую легко пережить.
– Зачем он это делает? – спрашивал Костя, сидя над чашкой чая с развалившемся в ней сухарем.