8
И побежал я из Брянска в Москву, куда никак нельзя было попасть иначе, как через фиктивный брак - лимит уже отменили.
Был 1963 год.
Человек ежечасно стоит перед выбором. И каждый его последующий миг следствие выбора слова, вещи, дела, товарища, жены. Так вот я и подумал: если жениться, то на москвичке. И не то, что это был план, но что-то похожее на выбор жизненной магистрали.
В Москве мир пошире и можно жить поближе к своему заочному институту и к очагам культуры. Даже если ты и не замышляешь погреть руки у этих очагов. А там видно будет, думал я, уже имея московских знакомцев среди своих студентов и зная немного чарующий флер столичной жизни. Товарищи-студенты и нашли мне невесту для фиктивного брака. Она была буфетчицей в ресторане "Балчуг". Морально я уже созрел для двойной жизни, только еще не сознавал этого, как сознаю сегодня, по прошествии каторжно тяжелых своих лет.
9
Есть в жизни, наверное, каждого человека дела, которые он ощущает, как бесчестные и даже позорные. Будь он даже профессиональным мошенником, как я, у него все же есть понятия о своеобразной пусть, но этике. Так теперь называют то, что раньше называли совестью. И пусть простит меня Читатель, если самое начало моей криминальной карьеры я оставлю затемненным и не озвученным, поскольку оно не кажется мне достойным внимания. Мне достаточно церковного покаяния и церковной исповеди, чтобы не загружать любознательного читателя подробностями своих юношеских безобразий.
Москва любого человека ломает сразу.
Где бы ни жил раньше этот человек - попадаешь в Москву и сам не свой. Пиджак твой и ноги твои, а ты как бы другой. Словно все, что было до того подготовительная группа начальной школы. Здесь другие денежные отношения между людьми, другой счет этим деньгам, другая одежда и манеры, образ жизни и ее наполнение, стиль работы, говор, транспорт - все другое. Ты, как бы взошел на вершину горы, глядишь - облака-то внизу, но небо ближе не стало. И дальше идти некуда.
Мне показалось, что я попал в такой тупик, откуда нет выхода.
Конечно, можно было вернуться назад в Брянск, Калугу или Конотоп - к мамочке. Но кого не держало силовое поле Москвы и кто добровольно возвращался из нее? Кто из юношей не Растиньяк - покоритель Парижа?
Москва сейчас - волчий город. Но и в те мои годы, и раньше, наверное, она слезам не верила. Била с носка. Не знаю, есть ли еще мировые столицы, где умирали бы без прописки великие художники, артисты, спортсмены! Что уж говорить о нас, простых смертных, и об институте прописки вообще?
И живу я, дитя Конотопа: ни носков лишней пары, ни сорочек. Не было такого района в Москве, где бы я ни ночевал у случайных подружек или не снимал угол, не было вокзала, где бы я не ночевал, если хозяева изгнали тебя за неуплату. Не было огонька в чужих окнах, который бы не резал глаза до слез обиды, не было ночной тени, от которой не шарахнешься. Зима, а ты ночуешь на "бану"16 и на работе о таком положении дел - не заикнись: переодеться не во что. И тусуешься на стройке между этажами в корочках на тонкой подошве и нейлоновых носочках потому, что в прорабскую пойти нельзя - там начальство. И оно единогласно считает, что мастер должен быть на объекте. Греться мастеру не по чину даже в тридцатиградусный мороз. Прячешься и от рабочих в таком виде.
Рабочим им что: они косят, косят - литовки бросят. Пошли на обед валенки с галошами, ватники, "тормозки"17 домашние... Выпили в бытовке водочки и - по боку мороз. Вот и думаешь: " - Ну что, Мыкола? Тяжела тебе шапка Мономаха? За этим ты в столицу вперся? Ты ж прораб, мастер!" А вечером идти в институт - где мои книжки, где конспекты? И что делать: спиваться? Вот уж увольте - перезимуем! Грабить я не умел, воровать не умел. Где взять копейку?
10
Устроился мастером в строительный трест.
Сто двадцать рублей окладу и из них сорок - отдай за комнату, десять за проездной билет, а уж о карманных расходах умолчу. Дайте же мне подработать, я могу пахать на двух-трех работах! Нельзя - это незаконные заработки, нельзя нарушать трудовое законодательство. А ты ведь в Москве живешь. Маму и двух сестренок надо поддерживать, везти подарки - ведь мастер, не путейский рабочий с ломометром в руках! Наивно? Наивно! Да ведь не наивные-то в тюрьмах не сидят. Чтобы сносно жить, снова надо подворовывать. У кого красть? У равного себе - грех. Значит, остаются барыги и коммунистические чиновники.
Продал я там задешево годовой запас хозяйственного мыла. Приписал нуль в фактуре. И получи на складе вместо семидесяти аж семьсот кусков копеечного хозяйственного мыла - всю годовую норму нашего строительного треста. Получил да за полцены сдал через знакомую в прачечную детского садика. И все еще не для того, чтобы купить на эти деньги пирожков с ливером, а чтобы рассчитаться с квартирной хозяйкой за три месяца проживания в ее апартаментах.
Обычная практика мелких, повседневных по тем временам хищений со "строек социализма". Уличили. Изгнали из "кандидатов в кандидаты". Забудь, парень, о КПСС, без членства в которой о почетной старости и персональной пенсии даже и не мечтай.
Ладно.
Я сделал себе все же фиктивный брак с московской буфетчицей из ресторана "Балчуг" Галей Ореховской, которая была чуть старше меня. Знакомые подсуетились. Женитьба давала право на московскую прописку. Родители Галины долго недоумевали: почему мы с молодухой не спим в одной постели? А мы такия.
Собрал я мошенническим путем деньги и мы внесли пай в жилищный кооператив в Текстильщиках. Галина не знала о происхождении этих денег, а обычным путем эти тысячу четыреста пятьдесят рублей я бы и за двадцать лет не собрал. Разве, что начни жить на воде и ржаных сухариках, а это в молодости невозможно: есть хочется всегда. Квартиру до самой пенсии тоже бы не получил, живи я честно. На многое не претендовал - светила однокомнатная квартира в "хрущевке". Не избалованные, чай.
Если в Конотопе, в Брянске, в Смоленске я находился в кругу здоровых нравственно людей и они меня, сами того не желая, воспитывали по своему подобию, то в Москве я уже жил - сам себе голова. Воспитывать меня стало некому, а классического воспитания я, как известно, не получил. В Москве я растворился. Я утратил знакомую социальную среду: город большой, а ты маленький и никто тебя не знает. Бога нет. Мама далеко. Сверкают огни ресторанов, шуршат такси, цокают каблучки девушек. Хорошо! Делай, что хочешь, но успевай отбежать за угол, где легко потеряешься в толпе себе подобных. Ты песчинка среди мириад песчинок. Лишь бы выжить и пожить! Вот вам и проблема больших городов - проблема поистине дьявольская...
11
Немного освоившись с банальными мошенническими трюками и большими деньгами, я стал подумывать и о больших делах. Можно расценивать мою нацеленность, как злонамеренную. Однако я втягивался в профессию мошенника, как бы в жажде реванша за прошлые воздержания. Я чувствовал упоительность риска и обнаруживал в себе мощнейший творческий ресурс. Грабь награбленное - так учили большевики. Спасибо. И ваш "пример - другим наука".
Я и мои новые товарищи отрабатывали манеры поведения ревизоров ОБХСС и тренировались с перегрузками. В сороковом, известном коренным москвичам, магазине на площади Дзержинского, например, да и в других бойких торговых точках, я разыгрывал роль неумелого, начинающего соглядатая за массовыми обмерами и обвесами - основным занятием торгашей. А выглядело это так.
12
Вы одеваетесь дорого и консервативно: костюм, галстук, шляпа, папка подмышкой, дорогая авторучка в нагрудном кармане пиджака. И приходите в магазин. Постоите эдак минут с полчаса, изображая скрытое, но пристальное внимание к процессу обжуливания и объегоривания - подходит посыльный от заведующего. И вы уходите домой не только с солидной суммой на кармане, но и с дефицитными продуктами в портфеле. А дело в том, что продавцы при таком раскладе терпят большие личные убытки, поскольку вынуждены во время моего бдения прекратить обсчет и обвес.