Как-то вечером я нашла повод поругаться с Валерией, демонстративно оделась, размахивая перед носом у Валерии черными чулками, и отправилась в одиночестве в ресторан. У меня не было определенного плана, и план подсел ко мне за столик сам, предлагая разделить с ним трапезу, а не заполнять дымом пустые стаканы. Я окинула его беглым взглядом и совершенно не запомнила – блондин ли он, лысый или брюнет, потому что мне было наплевать… Наплевать, что скажет теперь Валерия, думала я, возвращаясь рано утром домой в черных чулках, наплевать, как ночная бабочка, по улицам Праги, наплевать, рано утром в вечерних туфлях… На входную дверь была накинута цепочка, я хлопнула дверью и позвонила, Валерия сняла дверную цепочку и встретила меня на пороге совершенно голая… В комнате витал запах перегара, валялись в кресле мужские штаны с подтяжками, он вышел из туалета, весело помахивая хвостиком. «Привет!» – поздоровался он со мной и даже не прикрылся, а продолжал стоять «руки в боки», рассматривать меня и улыбаться. «Надевай штаны и уматывай», – сказала ему Валерия. «Ой, какие мы утром грозные…» – сказал он, намекая очевидно, что ночью Валерия была с ним любезнее. Он ушел через пять минут, совсем не принц из Монако, а мужчина средних лет, пузатый вдобавок. «Этот член на колесиках я прикатила сюда в три часа ночи, когда поняла, что ты не думаешь возвращаться», – сказала мне Валерия, и я почувствовала по ее интонации, что мы снова изменились… «Пора бы нам повзрослеть», – добавила Валерия. Я посопела немного и согласилась: «Пора бы». Каждая из нас не хотела в этой квартире оставаться и вспоминать проведенное вместе время, наталкиваясь на углы и стены – мы разъехались по разным углам Праги…
«И сказал мне Ангел: что ты дивишься? я скажу тебе тайну жены сей и зверя, носящего ее…»[31]
Вначале я пожила немного у тетки, потом сняла новую квартиру и пожила там, вначале с одним парнем, а потом с другим. Меня звали «замуж», я кричала: «Ау! Ау! Плохо слышно!», приглашала к себе в гости Валерию, приходила к ней и спрашивала: «Как ты живешь?» – «А вот так…» – отвечала Валерия, раздвигала ноги и хохотала. Она все еще работала в рекламном агентстве, я все еще работала в сувенирной лавке, шли годы, мы очень часто с Валерией встречались, иногда спали вместе, меняли работу, мужчин, одежду, привычки и снова обменивались мужчинами, вроде бы соревнуясь – с кем им было лучше, но иногда получалось, что лучше всего мне было с Валерией. Наверное, наверняка я любила Валерию с самого детства. «А если бы?..» А если бы она превратилась в мужчину – я перестала бы ее любить… Не спрашивай меня, господи, – почему, я сама этого не знаю. Потому что мужчины – это мужчины, а Валерия – это конец света. Вот мой ответ. У меня нет ни капельки лесбийских наклонностей – я пробовала переспать с другой женщиной, но даже в щеку поцеловать ее не смогла. Не вру и не оправдываюсь… А с Валерией все было для меня органично, все уравновешенно – ее одиночество, эксцентричность, фигура, мои школьные воспоминания, первые опыты любви, женское обаяние Валерии, ее характер, взаимопонимание без слов, ее ласки, умение приготовить быстрый обед – если убрать отсюда хоть капельку, я потеряла бы равновесие и разлюбила Валерию навсегда. Во всяком случае, спать бы с ней перестала. Какая тут взаимосвязь между сексом и хорошо приготовленным кексом – не мне решать, господи… Однажды я сфотографировала Валерию «по частям», чтобы развлечь Валерию во время ее весенней депрессии. «Зачем ты это делаешь?» – безвольно спросила у меня Валерия, ежась, как червяк, под фотоаппаратом. «Поляроид» в моих руках гудел, выбрасывая наружу квадратные фотографии – тоскливый глаз, кровавые губы, бледная рука. Это были все те же составляющие Валерии, но поникшие, как унылая Прага – когда стекает во Влтаву черная грязь со снегом и нет никакого удовольствия глядеть на серое человеческое месиво. Оно растекается по улицам, молча и настороженно. Никто не радуется самому себе – ни город, ни люди. «Зачем ты?..» Валерия слабо сопротивлялась, я щелкала фотовспышкой и размалевала Валерию губной помадой, как вампира. «Зачем ты издеваешься?» Валерия неожиданно для меня разрыдалась. Честное слово, я долгое время не могла понять природу депрессии. Я пыталась механически вывести Валерию из этого состояния, покуда однажды не почувствовала все то же самое. И не было у депрессии настоящих причин, как не было причин у погоды, а только какая-то высшая закономерность, какие-то вселенские грехи. Они внезапно концентрируются в нашей душе, и мы испытываем муки за все человечество… За все, что совершили мы и не мы, за все, что можем совершить и совершаем… Тогда я обняла Валерию и прорыдала с ней полвечера…
Когда Валерия выписалась из больницы, мы снова переделали себя до неузнаваемости. Я оказалась блондинкой Кики с голубенькими глазками, а Валерия – коварной брюнеткой с карими. Но самое удивительное, что мы с Валерией оказались очень похожи и внешне. Мы могли сойти за близняшек, будь в этом необходимость. Фокус природы и современного макияжа. Во всяком случае, с расстояния двух метров нас бы мать родная не различила. Я и Валерия попеременно наблюдали за Агриппиной, и очень скоро в поле нашего зрения оказались ее мужчины – Милош и Клавдио. Впрочем, поначалу мы интересовались только одной Агриппиной, покуда у Валерии не составился «грандиозный план – как больнее досадить Агриппине». Название плана мое, потому что Валерия использовала совсем другие слова и выражения, когда речь заходила об «этой сучке, пакости, старой потаскухе» и так далее, и тому подобное… Эпитеты Валерии не вызывали у меня возражений, если учесть то, что сделала Агриппина, но замыслы Валерии меня пугали…
Поначалу ее фантазии казались мне чистым ребячеством. Так мстительно играют с воображением дети. «Подойти к Агриппине, сказать „Добрый вечер“ и столкнуть ее с моста в воду. Одежда намокнет, и Агриппина утонет». Или: «Сбросить ей на голову мешок с дерьмом, чтобы дерьмом ее убило». Тетя мне рассказывала, как в детском саду «случайно» раскрыли «страшный заговор» пятилетних воспитанников. «Убийцы» строили козни против своей воспитательницы за то, что она не выпустила их гулять в положенное время. Копали во дворе ямку, фантазируя: «Идет она по дорожке, идет она вот так, потом вдруг бабáх – и головой об камень». Воспитанники самозабвенно трудились над этим проектом. Но все тайное становится явным по пути из детского сада домой. Конечно, дети моментально поделились своими планами с бабушками и дедушками. По каким-то причинам эти две возрастные группы всегда откровенны друг с другом. Пряча улыбки, дедушки и бабушки о чем-то долго беседовали с детьми – какие слова были сказаны, в какую дверцу слова постучались – об этом знаешь только ты, господи… Но назавтра дети, пыхтя, закапывали ямку в том же полном составе. Один рыжий мальчик продолжал фантазировать: «Или толкнуть Агриппину под автомобиль или с платформы метро…» Я по возрасту совсем не годилась Валерии в бабушки и не подыскивала нужных слов. Я думала, что все рассосется само собой, как опухоль, Валерия натешится со своими фантазиями – обратится в полицию или забудет. «Нет, – говорила Валерия, – я сделаю то, что сделаю… И Агриппина – то же самое… Теперь нас не остановить». Я чувствовала, что этим все и кончится, господи… Валерия сделает первый шаг, Агриппина второй, и скоро лед треснет, и они провалятся обе – одна по горлышко, а другую затянет под лед течением… Теперь я – Кики – бегала вдоль замерзшей реки и хлопала растерянно руками, как курица, потому что бегать и переживать за Валерию больше было некому…
С каждым днем замыслы Валерии становились все изощреннее. Она погрузилась в процесс с головой, стали прорисовываться и другие детали, образ Агриппины обрастал подробностями, и через некоторое время мне стало казаться, что Агриппина жила целую вечность – настолько про нее было много сказано. Валерия устраивала для меня представления – что говорит, что думает и как проводит время Агриппина. Я как зритель сидела в кресле, Валерия расхаживала передо мною по комнате и исполняла «Трагедию о жизни и смерти Агриппины». Вот она выходит из дома – не блондинка, не брюнетка, а шатенка, – оглядывается по сторонам, прежде чем перейти улицу. Держится спокойно и независимо, со вкусом одета, встречается с расхлябанным мужчиной средних лет по имени Милош – «здравствуй, подлец», – и они прогуливаются по набережной: Агриппина чуть впереди, а Милош пинает ногами камешки. Налетевший ветерок от Влтавы беспокоит прическу Агриппины – темно-русые волосы закрывают лицо, Агриппина поворачивается к ветру спиной и смеется, глядя на Милоша, который изображает птицу, летящую к ней в объятия. И кажется – они счастливы вдвоем и беззаботны. А вот и Валерия, словно капитан, стоит на Карловом мосту и следит за влюбленными сквозь окуляры… Здесь Валерия выхватывает из сумочки бинокль, и представление продолжается… Милош и Агриппина идут по улице, разглядывая средневековые дома, как любознательные туристы, вычерчивают пальцами в воздухе замысловатые виньетки. Они указывают друг другу на разные крыши и спорят о чем-то. Время от времени Агриппина заразительно смеется, а Милош ухмыляется себе в усы. Неожиданно они скрываются в подъезде, Валерия крадется за ними, Милош и Агриппина поднимаются на последний этаж и по чердачной лестнице забираются на крышу. Все тот же ветер задирает юбку на Агриппине, и Милош ему активно помогает. С Агриппины моментально слетает вся элегантность, и, словно кошка, она отдается Милошу на крыше, изгибаясь возле печной трубы восемнадцатого века… «Кстати, – говорит мне Валерия, – ты даже представить себе не можешь, какие проститутские трусики надевает для этих прогулок наша элегантная Агриппина… Да уж, – добавляет Валерия, – никогда не догадаешься, что прячется у женщины под юбкой…» А на мой литературный взгляд, Валерия слишком увлеклась образом Агриппины, вникая в такие детали…
31
Новый Завет. Откровение Иоанна Богослова (Апокалипсис), 17:7.