- Не дай бог узнать мне, что ты заодно с ними! Я сам потащу тебя в участок и отдам в руки полицейским. И не посчитаюсь, что ты мой сын.
- Кто это "они"?
- Те, с кем связался Байрам.
- Отец, - горячо сказал Аслан, теряя выдержку, - Байрам ни в чем не повинен! Бастовал вместе со всеми и требовал свое.
- Нет, не свое он требовал, - закричал мастер, - не свое! Хотел, чтобы Рахимбек вынул изо рта кусок и отдал ему. А Рахимбек же не дурак, он не даст! Потому что собственное брюхо дороже родного брата.
- Но мы ведь добились своего?
- Добились! Зачинщиков забастовки посадили в тюрьму. Вот чего вы добились! - Мастер Пирали стал угрожающе размахивать кулаком прямо перёд носом Аслана - Не говори потом, что отец тебя вовремя не предупреждал. Сиди спокойно и не лезь на рожон, иначе не сносить тебе головы. Зарабатывай свой кусок хлеба честным трудом. До политики тебе дела нет! - И он пробормотал, возмущенно пожимая плечами: - "Эксплуатация"! Слыхано ли, чтобы мусульманин произносил такие слова?..
Однако, несмотря не строгое предупреждение отца, подозрительные отлучки Аслана не прекращались. А в этот вечер, похоже, он и вовсе не собирался вернуться домой.
Лежа в постели, мастер Пирали беспокойно ворочался с боку на бок, как будто под ним были горячие уголья. Наступила глубокая ночь, а Аслан не возвращался. Обеспокоенный отсутствием сына и измученный бессонницей, старик растолкал жену.
- Этот собачий сын все еще не вернулся, - сказал он. - Не попал, ли он, не приведи аллах, в руки полиции? Сердце мое чует, что он угомонится только после этого...
- От тебя не услышишь доброй вести, старик, - сонным голосом отозвалась жена. - В чем мальчик мог провиниться?
Так и не дождавшись сына, старик заснул. Зато встревоженная мать не находила себе места. Она то проходила в каморку сына и смотрела на нетронутую постель, то брела обратно и, печально вздыхая, ложилась рядом с мужем.
Перед рассветом она поднялась с постели еще раз и снова пошла в комнату Аслана. На этот раз она стала свидетельницей странного зрелища. За столом, освещенным десятилинейной лампой, сидели друг против друга Аслан и еще какой-то мужчина в пенсне и с глубоким шрамом на лбу. Перед ними лежало что-то вроде стальной квадратной доски. Чужой мужчина накладывал на этот четырехугольник чистый лист бумаги, а Аслан водил валиком по бумаге, как по тесту, и сняв почерневший с одной стороны лист, складывал в стопку. Аслан работал, как заведенная машина, и только часто вытирал вспотевший лоб.
Женщина стояла у приоткрытой двери и наблюдала за однообразными движениями сына. Вскоре она догадалась, что сын вместе с неизвестным мужчиной печатают что-то, переступила порог и тихо спросила:
- Где ты пропадал, сынок? Всю ночь ждем и не дождемся. Пожалел бы нас, стариков!
Аслан вздрогнул, попытался ладонями закрыть доску и стопку бумаги, но узнал голос матери. Он поднес палец к губам, подавая знак молчать, и бросился к ней.
- Тише, мать! Молчи! Прикрой дверь, не то отец услышит, - шепнул он ей на ухо. - Если он спросит про меня, скажи, что я давно сплю...
- Кто так делает, сынок? - отозвалась мать тоже шопотом. - Лампа горит, окно настежь... Ты-то никого не разглядишь в темноте, а какой-нибудь случайный прохожий взглянет в окно и увидит, что тут делается. Тогда что?
- На улице поставлен наш человек. Чуть что - подаст сигнал. - И Аслан заторопил: - Ты иди, иди, мама. Ложись. А если отец проснется, начнешь покашливать. Ладно?
Мать прикрыла за собой дверь и бесшумными шагами пошла к себе. Пирали слад ко похрапывал. Она осторожно улеглась на свое место. Теперь можно бы спокойно уснуть, но сон прошел. Она чувствовала себя, как на иголках. "Что же это он делает, негодник? И еще чужого человека привел ночью в дом! Если Пирали проснется, он изобьет мальчика до полусмерти", - думала она.
Пирали вдруг перестал храпеть и перевернулся на бок. Жена замерла от страха. Но тут же подумала: "Может быть, я зря укоряла мужа. И верно, Аслан занимается чем-то таким... Надо было и самой сказать ему: "Сынок, зачем тебе это? Лучше уж не вмешивайся не в свои дела!"
В окно был виден краешек неба. Звезды гасли одна за другой. Приближался рассвет. Тревога женщины росла с каждой минутой. Вот-вот проснется муж, выйдет во двор умываться, увидит в окне горящую лампу. Если он узнает, в чем дело, живого места на Аслане не оставит.
Мастер Пирали раскрыл глаза.
- Не вернулся еще этот собачий сын? - спросил он, снова толкнув жену в бок.
- Что ты, старик? Так ты мне все ребра поломаешь. Малютка давно вернулся и лег.
- А ты не спросила, где этот щенок бродил так долго?
- Он так сладко спал... жалко было будить. Утром спросим.
Но Пирали не успокаивался:
- Не давала мне его поучить как следует. И вот увидишь, сама же будешь рвать на себе волосы! Если узнаю, что он связался с этими подстрекателями, которые всюду кричат "эксплуатация", "эксплуатация", то и ты его не спасешь: отколочу так, что костей не соберет...
- Э, упустил ты свое время, - язвительно ответила жена. - Аслан один теперь справится с десятком таких, как ты. Не смеши зря людей. Тебе ли одолеть его?
- Неужели ты думаешь, глупая голова, что мне не одолеть мальчишку, у которого молоко еще не обсохло на губах? Ты считаешь, что я настолько одряхлел?
- Я свое сказала. А кто из нас прав - покажет будущее.
Пока Пирали с женой препирались, Аслан и Гусейн-кули - это был он торопились изо всех сил. Особенно старался поскорее закончить работу старый наборщик, который понимал, что задерживаться ему здесь нельзя. Надо поскорее допечатать последние экземпляры листовки и, пока не рассвело совсем, незамеченным уйти отсюда.
Прокламацию, написанную Азизбековым по случаю злодейского убийства и предстоящих похорон Ханлара, пришлось печатать здесь, а не в типографии из-за простой случайности. Около полуночи в типографию спешно приехал редактор русской газеты. По требованию издателя - бакинского миллионера Тагиева, этот господин должен был срочно переделать им же самим написанную для завтрашнего номера газеты передовую. Задача была не из легких. Ему было предложено снять все нападки на третью, монархическую Государственную думу и, наоборот, усилить верноподданнические мотивы, то есть приложить все усилия к тому, чтобы статья получилась хвалебной. По озабоченному выражению лица редактора и по тому, как он снял пиджак и повесил его на спинку стула, садясь за гранки, Гусейнкули понял, что этот господин не скоро покинет типографию. Еще бы: статью почти всю надо было переписать. Но это значило, что выполнить задание Азизбекова в срок не удастся и к утру листовки не будут расклеены на улицах.