– Итак, Хенчард ушел, – начал Фарфрэ, закрыв дверь. – Он ушел по своему почину, и, насколько я знаю со слов Элизабет, он очень хорошо относился к ней. Я уже начал слегка беспокоиться, но все вышло как нельзя лучше, и больше у нас не будет никаких затруднений.
– И я так полагаю, – согласился Ньюсон, переводя глаза с одного на другую. – Я говорил себе, раз сто говорил, когда ухитрялся взглянуть на нее украдкой, так, чтобы она меля не заметила: «Слушай, надо тебе на несколько деньков притаиться и ничего не предпринимать, пока что-нибудь не произойдет и дело не обернется к лучшему». Теперь я знаю, что вы человек хороший, так чего же мне еще больше желать?
– Ну, капитан Ньюсон, я буду рад видеть вас здесь хоть каждый день, раз это уже никого не может задеть, – сказал Фарфрэ. – И я подумал, не сыграть ли нам свадьбу у меня в доме: ведь дом просторный, а вы живете на квартире один… значит, если мы устроим свадьбу здесь, это вас избавит от лишних хлопот и расходов, не так ли? Да и молодоженам удобнее, когда не приходится ехать слишком далеко, чтобы попасть домой!
– Всей душой согласен с вами, – отозвался капитан Ньюсон. – Как вы сами сказали, теперь это никого не заденет, раз бедный Хенчард ушел, хотя, останься он здесь, я бы поступил иначе и не стал бы ему поперек дороги: ведь я и так уже однажды ворвался в его семью, и дело зашло столь далеко, что и самый вежливый человек этого не стерпел бы. Но что скажет сама молодая девица? Элизабет, дитя мое, подойди, послушай, о чем мы говорим; нечего смотреть в окошко и притворяться, будто ничего не слышишь.
– Это вы с Дональдом решайте, – негромко отозвалась Элизабет, не отрывая пристального взгляда от какого-то небольшого предмета на улице.
– Прекрасно, – продолжал Ньюсон, снова обращаясь к Фарфрэ и всем своим видом показывая, что он решил обсудить вопрос всесторонне, – так мы и сделаем. И вот еще что, мистер Фарфрэ: раз уж вы берете на себя так много – предоставляете и помещение и прочее, – я внесу свою долю в виде напитков: поставлю ром и джин… пожалуй, дюжины кувшинов хватит, ведь в числе гостей будет много дам, а они, вероятно, небольшие охотницы до выпивки, так что вряд ли стоит особенно увеличивать смету. Впрочем, вам лучше знать. Своих товарищей-моряков и вообще мужчин я угощал не раз, но я не лучше ребенка знаю, сколько стаканов грога может выпить на таких церемониях женщина, если она не пьянчужка.
– Ни одного не выпьет… спиртного нам понадобится немного… очень немного! – сказал Фарфрэ, покачивая головой с несколько удивленным и в то же время серьезным видом. – Предоставьте все это мне.
Поговорив еще немного на эту тему, Ньюсон откинулся в кресле и, глядя в потолок, сказал с задумчивой улыбкой:
– Я вам не рассказывал, мистер Фарфрэ, как Хенчард сбил меня со следа в тот раз?
Фарфрэ ответил, что ему не ясно, на что намекает капитан.
– Ага, я так и думал, что не рассказывал. Помнится, я решил пощадить его доброе имя. Но раз уж он теперь ушел, я могу сказать вам все. Так вот, я приезжал в Кэстербридж месяцев за девять – десять до того, как приехал сюда на прошлой неделе и познакомился с вами. Я был тут дважды. В первый раз я был в городе проездом на запад и не знал, что Элизабет живет здесь. Затем, услышав где-то – забыл, где именно, – что некий Хенчард был здесь мэром, я снова приехал сюда и утром зашел к нему. Вот шутник! Он сказал, что Элизабет-Джейн умерла много лет назад.
Элизабет теперь стала внимательно прислушиваться к его рассказу.
– Но мне и в голову не пришло, что этот субъект меня морочит, – продолжал Ньюсон. – И вы не поверите, я так расстроился, что пошел обратно, сел в ту самую почтовую карету, в которой приехал, и отправился дальше, не пробыв в городе и получаса. Ха-ха!.. Неплохая была шутка, и он хорошо ее разыграл, надо отдать ему должное!
Элизабет-Джейн была поражена.
– Шутка?! О нет! – воскликнула она. – Значит, он все эти месяцы держал меня вдали от тебя, тогда как ты мог бы жить здесь, отец!
Ньюсон подтвердил, что так оно и было.
– Нехорошо он поступил! – сказал Фарфрэ.
Элизабет вздохнула.
– Я сказала, что никогда не забуду его. Но нет! Мне кажется, я теперь обязана его забыть!
Ньюсон, как и многие скитальцы, жившие в чужих краях, среди людей с иными правами и иными представлениями о жизни, не мог понять, почему преступление Хенчарда так велико, хотя сам же пострадал от него больше всех. Заметив, что на отсутствующего преступника нападают всерьез, он стал на сторону Хенчарда.
– Ну, в сущности, он ведь не сказал и десяти слов, – пытался оправдать его Ньюсон. – И мог ли он знать, что я такой простак и поверю ему на слово? Он был виноват не больше меня, бедняга!
– Нет! – твердо проговорила Элизабет-Джейн, уже пережившая внутренний переворот. – Он угадал, какой ты… ты всегда был чересчур доверчив, отец, – мама это сто раз повторяла, – и он так поступил, желая сделать тебе зло. После того как он целых пять лет держал меня вдали от тебя, утверждая, что он мой отец, он не должен был так поступать.
Вот так они беседовали, и некому было разубедить Элизабет и хоть в какой-то мере умалить вину отсутствующего.
Впрочем, будь Хенчард здесь, он и сам вряд ли стал бы оправдываться, – так мало он ценил себя и свое доброе имя.
– Ну, ну… ничего… все это прошло и копчено, – сказал Ньюсон добродушно. – Поговорим лучше насчет свадьбы.
ГЛАВА XLIV
Между тем человек, о котором они говорили, продолжал твой одинокий путь на восток, пока его не одолела усталость, и тогда он стал искать, где бы отдохнуть. Сердце его было так истерзано расставанием с Элизабет, что он и думать не мог о ночлеге в деревенской гостинице или даже в самом бедном ломе, а потому свернул на поле и лег под скирдой пшеницы. Голода он не испытывал, а тяжесть, навалившаяся на его душу, помогла ему заснуть глубоким сном.
Наутро лучи яркого осеннего солнца, проникавшие сквозь жнивье, разбудили его рано. Он открыл корзинку и позавтракал взятыми из дому на ужин припасами, потом снова уложил остальные свои пожитки. Он вынужден был нести на собственной спине все, что взял с собой, и тем не менее запрятал среди своих инструментов кое-что из принадлежащих Элизабет-Джейн, но уже ненужных ей вещей: перчатки, туфли, исписанный ею листок бумаги и другие мелочи, а в кармане у него лежал локон ее волос. Он осмотрел все это, уложил на прежнее место и пошел дальше.
Пять дней подряд соломенная корзинка Хенчарда путешествовала на его плечах по большой дороге между живыми изгородями, причем яркий желтый цвет ее иногда привлекал внимание какого-нибудь пахаря, и тот, выглянув из-за кустарника, смотрел на шляпу и голову путника и на его опущенное лицо, по которому тени сучьев двигались бесконечной вереницей. Вскоре стало ясно, что путник направляется в Уэйдон-Прайорс, куда он и пришел под вечер на шестой день.
Прославленный холм, на котором столько поколений ежегодно устраивало ярмарки, теперь опустел: на нем не видно было ни людей, ни вообще чего-либо примечательного. Несколько овец паслось поблизости, но они разбежались, как только Хенчард остановился на вершине. Он опустил корзинку на траву и оглянулся кругом со скорбным любопытством; вскоре он узнал дорогу, по которой двадцать с лишним лет назад лоднимался с женой на эту возвышенность, столь памятную для них обоих.
"Да, мы поднялись с этой стороны, – решил он, осмотревшись. – Она несла ребенка, а я читал листок с балладой. Мы перешли по лугу где-то здесь… она была такая грустная и усталая, а я почти совсем не говорил с нею из-за своей проклятой гордости и досады на свою бедность. И вот мы увидели палатку, кажется, она стояла в этой стороне… – Он перешел на другое место; на самом деле палатка стояла не здесь, но ему казалось, что здесь. – Вот тут мы вошли внутрь, тут уселись. Я сидел лицом туда. Потом я напился и совершил свое преступление. Кажется, она стояла вот на этом самом «кольце фей», когда в последний раз обратилась ко мне перед тем, как уйти с ним; ее слова и сейчас звенят у меня в ушах и ее рыдания тоже. «О Майк! Столько времени я с тобой жила и ничего от тебя не видела, кроме попреков. Теперь я больше не твоя… попытаю счастья с другим».