"Сторонники изобилия" и "мальтузианцы" старались всеми силами завоевать общественное мнение, каждый со своей стороны приводил столь убедительные доводы и столь убийственно критиковал соперника, что Бретт, который всегда умел найти повод для беспокойства, вдруг заколебался. А что, если правы "мальтузианцы"? Квота только плечами пожимал.
-- Ваши "мальтузианцы" с их "мальтузианством", -- говорил Квота, -- это тот же Катоблеп, но только не так ярко выраженный. У нас, "сторонников изобилия", чудовище кормится своими собственными лапами, это верно, но мы хоть стремимся к тому, чтобы у него прежде, чем он успеет сожрать их, вырастали на смену новые лапы. Так что в конечном счете он жиреет. Наш Катоблеп -- счастливчик. А вот вашим "мальтузианцам" не терпится обречь его на голодный паек, единственная его пища -- собственные ноги, и пусть он себе худеет, пусть стонет: они порождают нищету, лишь бы нажиться, не тратя больших усилий, не напрягая ни воображение, ни мозг, ни мускулы. Неужели же они, по-вашему, правы?
Флоранс была согласна с Квотой, по тем же мотивам его поддерживала большая часть населения. И в том числе те рабочие, которые благодаря изобилию, царящему в больших городах, быстро обуржуазились. И они, естественно, поставили во главе своих профсоюзов таких руководителей, которые представляли их самые заветные чаяния, а чаяния эти сводились к тому, чтобы выбиться в буржуа. И вот эти руководители, которым нечего было теперь защищать, кроме как собственные посты, тайно поддерживали Квоту, по его указанию устраивали собрания и выдвигали требования, которые в конце концов оборачивались против "мальтузианцев".
Этот раскол общественного мнения, понятно, нашел свое отражение и в правительстве. Там тоже образовались две партии. Часть министров покровительствовала "сторонникам изобилия". Но остальные -- а их было большинство! -- противились действиям Квоты, пугавшим их своей смелостью; эти предсказывали грандиозный кризис. Движимые инстинктом самосохранения, они мечтали спустить дело на тормозах и с этой целью оказывали весьма сильное давление на президента Тагуальпы Фенимора Лапаса, стремясь добиться его поддержки.
Вся власть в Тагуальпе принадлежала президенту, роль парламента была сведена к простой канцелярии, формально утверждавшей его решения, которые фактически имели силу закона. Декрет, подготовленный "мальтузианцами" и их сторонниками-министрами, ждал только подписи президента, по этому декрету заработная плата снижалась почти до того уровня, который установили Спитерос и его группировка. Новый закон должен был подорвать систему Квоты и свести на нет все завоевания "сторонников изобилия". Кроме того, предусматривалось уменьшить в десять раз производство товаров, обложив их огромным прогрессивным налогом. Но Лапас никак не мог решиться подписать этот декрет.
Он боялся общественного мнения, противодействия профсоюзов, волнений, забастовок. Боялся также, что немедленно падет кабинет министров, ибо девять министров из двадцати двух подкуплены "сторонниками изобилия", и они, вне всякого сомнения, подадут в отставку, придется формировать новое правительство, а во время междуцарствия положение президента будет не из веселых, тем более что даже сам министр внутренних дел -- хотя открыто он и не оказывал предпочтения ни одному из лагерей -- не слишком скрывал свое тайное покровительство Квоте и его друзьям, и в политических кругах страны это было хорошо известно.
Но "мальтузианцы" все-таки оказывали решительное давление на правительство. И особенно оно усилилось после того, как Квота предпринял попытку подчинить себе экономически некоторые секторы, находящиеся в руках противника, -- пусть видят, как сжимается вокруг них кольцо. Почуяв опасность, Спитерос и его единомышленники решительно насели на правительство с требованием, чтобы Лапас подписал декрет о снижении заработной платы и повышении налогов на промышленные товары. Ходили слухи, что министры, сторонники Спитероса, заявили президенту о своем выходе из кабинета, если тот немедленно те утвердит новый закон.
Узнав об этом, Квота обрадовался.
-- Ну, наше дело в шляпе, -- потирая руки, твердил он.
-- Вы думаете, они подадут в отставку? -- недоверчиво спросил Бретт.
-- Надеюсь, что нет! -- рассмеялся Квота. -- Думаю, Лапас подпишет декрет.
-- Но если он подпишет, нам будет нанесен жестокий удар.
-- Главное, не волнуйтесь, -- успокоил его Квота, но не стал вдаваться ни в какие объяснения.
На сей раз давление "мальтузианцев" оказало желаемое действие. Фенимор Лапас, правда, не сразу, но представил декрет парламенту на голосование. Парламент немедленно принял декрет, отклонив все поправки.
-- Дожили! -- стонал Бретт. -- Очевидно, вы этого хотели, да? Теперь мы погибли?
-- Да неужели? -- сказал Квота.
Увидев торжествующую улыбку, осветившую тонкое лицо Квоты, Флоранс поняла, что он уже давно готовился к этой минуте.
В деловых кругах ожидали, что на следующий же день после голосования девять министров -- сторонников Квоты, несколько месяцев тормозивших утверждение нового закона, подадут в отставку. Президент Лапас, желая избежать правительственного кризиса, предусмотрительно наметил на тайном заседании девять "мальтузианцев", кандидатов в министры, которым намеревался передать портфели оппозиционеров. Но, к великому его удивлению, оппозиционные министры и не подумали выйти из правительства. Внешне они самым что ни на есть демократическим образом согласились с решением большинства. Обескураженный президент не знал, радоваться ли ему или тревожиться.
На бирже акции "мальтузианских" предприятий резко подскочили, зато акции фирмы "Бреттико" обесценились. Однако Квота предвидел это и заранее, пока курс на них был еще высок, распродал сам и велел другим членам правления распродать небольшими пакетами значительную часть акций. Теперь же он сам и по его указанию все прочие скупили эти акции по дешевке. Таким образом, у держателей акций оказался огромный капитал наличными, который Квота хранил в сейфах и только ждал подходящего момента, чтобы пустить деньги в оборот.