— Понятно, — поддерживал беседу Владимир Сергеевич Макаров и бил себя по пояснице длинным ивовым веником. — Значит, чем раньше приступим, тем лучше.
— Или вот еще линия, — оседал на пол очахнуть от пара Бурят, не понимая, почему это губернатора стала интересовать тема омоложения сильнее, чем его самого. — В семье заболевают гриппом не все сразу, а по очереди: один отболел — за ним следующий и так по порядку. Почему не все сразу? Потому, что вирус начинает хилять воздушно-капельным путем только когда на него обрушиваются с помощью трав да антибиотиков. Его вышибают из семьи, и он начинает суетиться, придумывать ракеты и межконтинентальные корабли, чтобы свалить в другое место, на другого человека или в мировом масштабе на другую планету, и за неделю добирается от Владивостока до Москвы. Вот так и мы, люди, сидим, жрем землю, как инфекция, и, поскольку нас уже присыпали дустом, мы спешно придумываем ракеты, чтобы свалить из Солнечной системы. Будучи вирусами, мы засрали планету и прикидываем, на какую перекинуться дальше. Но мир, как мы уже говорили, замкнут на себя. Получается, мы пожираем не землю, а клетки своих внутренностей, уничтожаем себя изнутри, причем не будущие поколения, а конкретно себя, бьем по личным почкам.
— Откуда ты это знаешь? — любопытствовал Владимир Сергеевич, подбавляя в деревянную шайку с водой струю пива и несколько капель настойки эвкалипта. — Как будто всю жизнь в органах проработал.
— Философские тетради Ленина, — сообщил Бурят шепотом. — От общего к частному.
— Что-то я не припомню у вождя таких фигуральностей, — кряхтел Макаров, скалывая кусачками ногти на ногах, да с таким нажимом и хрустом, что отделившиеся куски улетали на загнеток печи. — То есть, у тебя есть подозрение, что нас кто-то потребляет.
— У нас две функции, — трактовал Бурят. — С одной стороны, мы Божьи твари, и наши души есть материал для наращивания потенциала Бога. С другой стороны, мы — инфекция. И стали мы ею по очень простой причине — при заселении Земли Богом дьявольские спецслужбы умудрились внедрить в наши генотипы технократические чип-карты. Именно технократическое начало в человеке губительно для него, именно цивилизация есть путь к смерти. Цивилизация и развитие — это от дьявола, хотя на первый взгляд выглядит вполне прилично. Адаму и Еве в Эдемском саду подсунули змея, и он искусал наших прародителей, искусил технократичностью. Поэтому с землей обязательно что-то произойдет, она должна состояться как атом. Она может быть захвачена, может войти в соединение с чем-то или сойти с орбиты, может взойти на другой энергетический уровень. Но мы, скорее всего, этого не заметим.
— Но, раз я, бестолковый, вник, может, тогда попробуем, — предложил Владимир Сергеевич. — Я тоже хочу участвовать в эксперименте. Я во все поверил и готов, как пионер.
— Готовиться к эксперименту нужно длительное время, чтобы уловить момент начала физической смерти, — приостановил рвение губернатора Бурят, чтобы не проморгать смерть и не спутать ее ни с чем другим. Иначе можно просто умереть, и все. То есть, надо суметь удержаться на краю обрыва, к которому примчался на полном скаку.
— Ну вот те раз! Оказывается, не все еще учтено, — посетовал Владимир Сергеевич. — Я уже мысленно собрался омолодиться, а ты опять за свое — рано! рано!
— Как у саперов, здесь может быть только одна попытка, — сказал Бурят. — А что касается варианта смерти, я предполагаю, при инсценировке смерть может быть любой.
— Даже от водки? — оживился Макарон.
— Может и от водки, а вот от переохлаждения или голода уж точно, потому что холод, голод и смерть — это одно и то же. Не исключено, что Гоголь, находясь в голодной коме, вовсе не умирал, а пытался вернуться назад, в прошлое. По методе, сходной с моей. Он, как человек исключительно творческий, рвался в исходную точку, чтобы впасть в детство, наполненное материнской нежностью и незабываемыми нежинскими огурцами. Мокрыми и с пупырышками.
— А ты, брат, большой выдумщик, — пожурил Бурята Макаров. — Но я тебе верю. Идея прекрасная. Мы обязательно должны обкатать ее на натуре. А вот скажи: зачем тебе молодеть? Вроде по возрасту тебе еще рано об этом думать.
— Мне? — задумался Бурят.
— Да.
— Просто хочу убедиться в правоте нашей с отцом теории. Я обещал ему и своим селянам реализовать ее на практике. Если говорить о возрасте, то сорок лет — самый перелом. До сорока мы живем в одну сторону, после сорока в другую. Маятник. Качок туда, качок сюда, и — до свидания. Сорок — число сакраментальное, оно в основе генетического кода. Сорок по-английски forty, от слова fort — оплот. В сороковые годы каждого столетия шли самые страшные войны. Сороковые, роковые… Сороковые широты самые бурные и опасные в океане. Колоколов на Руси неспроста имелось сорок сороков, так строилась двойная защита от происков нечисти.
— Ясно.
— А тебе зачем молодеть? — поинтересовался в свою очередь Бурят, намереваясь провести мотивный анализ поведения губернатора.
— Мне? — дохнул парами Владимир Сергеевич.
— Да.
— Конечно, все это болтовня, — посерьезнел Макаров, — но если дело делать, а не разговаривать месяцами попусту, я бы смог сформулировать, зачем мне молодеть. Я ведь, собственно, и не жил еще по-настоящему, все ждал чего-то. Думал, придут времена, и наступит мой черед. Служба в армии, учеба, кандидатская, потом работа. То Россию защищал, то друзьям помогал. До себя руки не доходили. Свое счастье я откладывал, откладывал. Как яйца. И все у меня приемное: и Дастин, и дочка, и жена. Даже область приемная. Я не здесь родился, а управляю. Женился тоже по случаю. Думал, что влетел, а оказалось, там давно обширный климакс. Ну, и пообещал удочерить Жабель. А Дастина я уже давно взял себе в сыновья. Кстати, бумаги не забыть бы оформить. Света бросила его, а рожала почти мне на руки. Так что, я еще не жил для себя толком. Насмотревшись всего вволю, стал понимать, что жить надо для себя. Это и будет обозначать, что ты живешь для Бога. Жизнь для других — очень трепетная и хлопотная штука, потому что люди неблагодарны, и ты обязательно погоришь со своими тонкими помыслами. Поэтому уж кто-кто, а я точно имею полное право на эксперимент. Если есть вышние силы, они мне обязательно помогут. Я закатал свою молодость в банку с патиссонами.
— Причины вполне уважительные. — Бурят принял к сведению признание губернатора Макарова.
— И потом, видишь ли, моя Шарлотта начала мудрить, — не останавливался на достигнутом Владимир Сергеевич. — В последнее время я перестал понимать, дуэт у нас или дуэль. Уперлась в идею, что я женился на ней не по любви, а в силу производственной необходимости. И хоть кол на голове теши! Такая стала обидчивая да своенравная, просто не знаю. Так и норовит свалить куда-нибудь каждый день — вроде в наказание. Но мне-то без разницы, а дети смотрят за всем этим, наблюдают, нехорошо.
— Но это, я думаю, пройдет, — не придал значения рассказанному Бурят.
— А тут как раз одна девчушка под руку подвернулась, — стал пояснять дальше губернатор Макаров. — Как говорится, седина в бороду. В детском доме она, маленькая еще, во внучки мне годится. Я, когда детский дом посещал, по долгу службы, разумеется, взял ее на колени и с тех пор забыть не могу — так снова пожить захотелось. По-настоящему. Я бы все променял на это, но она еще ребенок, совсем маленькая. Ей то ли пятнадцать, то ли четырнадцать.
— Решил перейти на подтоварник? — подколол губернатора Бурят.
— Да нет, я с полной серьезностью, — начал оправдываться Макаров. — Я даже Закон о снижении срока замужества хотел в Сенате протолкнуть, да они там еще сами не созрели, видно. Дураки. Я понимаю, что дети нынче атомные, как яблоки ранет. Ее Настей зовут, а кличка детдомовская — Динго. Она мне втихаря призналась. Дикая, значит. Книжек начиталась. Не девка, а оторва. Прямо оторви да брось. Я ведь тоже рос диким, без родителей. У нас с ней неплохая наследственность. Могли бы получиться отличные детки в результате. Похоже, я люблю ее. Я ведь в своей жизни так никому и не сказал этих заветных слов — «я тебя люблю». Случаев представлялось много, но слов любви не растранжирил. Всякий раз удавалось ничего не произносить. Значит, правильно делал, что молчал, не время было. Потому что, действительно, не любил. А Насте я готов сказать эти слова хоть сейчас. Только жаль, она еще в этом ничего не понимает.