Арсений закашлялся и потом добавил:
- Матушка Пресвятая Богородица просит. Плачет Она, заступница наша, о сиротах. Помни, мил человек, об этом. Убогие, больные, слепые, нищие все-таки хотя и немощные, но могут о себе как-то позаботиться, а дети безродные, как цветы одинокие в пустыне... Поливать их нужно водицей, любовью своей. Тяжко в нашей матушке России обездоленным сиротам, они, как колокольчики матушки Руси, когда-нибудь зазвонят во всю силу, и воскреснет она, Россия наша...Когда похоронят ее, она и возродится, и будет это чудом для всего человечества, но чудо это мы сотворяем в своих простых делах милосердия и любви.
Вновь кашель задушил речь старца. На мое сердце навалилось отчаяние и боль оттого, что я ничего не могу сделать, чтобы спасти старца.
- Пойду, прогуляюсь, - солгал я Арсению и пошел в часовню молиться. Я стоял в темноте и тихо просил Господа, чтобы Он исцелил Арсения. Конечно, я мог молиться и в домике, но мне не хотелось, чтобы старец слышал мои страстные просьбы к высшим силам о его выздоровлении.
Ночью меня разбудил голос старца. Спал я тревожно, сон был поверхностным, и потому я сразу услышал его хриплый голос:
- Прости, Владимир, что разбудил тебя.
- Ничего, ничего будите, когда нужно, что вам, дедушка, принести чего?
- Есть ли у тебя веревочка?
- Веревочка, я не ослышался? - спросонья я не понял его вопроса.
- Поищи, пожалуйста.
- Да зачем она вам? - спросил я Арсения, вглядываясь в темноте в его лицо.
- Нужно мне, мил человек.
Наверное бредит старик, подумал я и принес ему воды:
- Попейте, дедушка, вам нужно больше пить. - Поищи, Владимир, что я прошу. Настроение мое совершенно упало, но я пошел в кладовку с фонариком, там у меня лежал клубок шелковой нити. Когда я принес ему этот клубок, Арсений своею просьбой еще больше расстроил меня, сказав:
- Порежь ее на кусочки, сантиметров по десять.
- Сколько вам отрезков нужно? - спросил я, отправившись на кухню взять ножницы.
- Штук тридцать, дорогой. Наверное, хватит. Нет слов описать мое состояние и мысли, которые меня одолевали, когда под тусклым светом фонаря, ночью, я сижу за столом и отрезаю куски веревки стар~, который, без сомнения, уже переживает болезненные галлюцинации.
- Сложи их сюда, - попросил Арсений, указывая на свой живот. - Спасибо тебе, прости, что побеспокоил тебя, сон твой нарушил. Ложись спать.
Легко сказать спать, когда рядом человек умирает, но только я положил голову на подушку в ожидании бессонных тревожных часов, как мигом забылся и погрузился, как ни странно, в глубокий сон.
Утром с дрожащим сердцем я заглянул в комнату, где лежал Арсений. Он лежал как прежде с закрытыми глазами, но его руки двигались - он связывал узелками те отрезки, которые я ему ночью нарезал! Слава Богу, жив! - Вздох облегчения прошелся по моему телу, как целебный бальзам. Видимо, бредит старец, хватит ждать, нужно немедленно везти врача, подумал я.
Я начал тихонько одеваться, но меня остановил возглас из другой комнаты:
- Не надо, Владимир, врача. Послушайся меня... пожалуйста.
Я занимался по хозяйству, изредка заглядывая в комнату старика, который продолжал упорно связывать веревки в какие-то узорчатые узлы. Потом он попросил весь клубок, и готовые отрезки, на которых он уже завязал чудные узлы, прикреплял через равное расстояние к главной нити. Может быть, это какое-то украшение, только для чего? Готовая нить ложилась на пол, где Лучик забавлялся, нападая на воображаемую мышку.
- Лучик, а ну-ка иди сюда, - скомандовал я. - Ничего, Владимир, пусть тварь Божия веселится, - остановил меня Арсений.
Старец ничего не ел, только соглашался пить отвары из трав с медом, которые я ему приносил в кружке.
- Вы, похоже, украшение делаете? - спросил я.
- Верно, мил друг, украшение, только не для того, что ты думаешь, а для душ человеческих, чтобы они лучше стали, чтобы могли по этой нити до неба, до Христа дойти и не потеряться в дебрях мирской суеты и забот.
Отметив про себя, что старец выражает свои мысли четко, я подумал, что, может быть, он и не бредит, может быть, опять какой-то сюрприз готовит. Впрочем, это было не так важно, главное, чтобы он поправился, чтобы хотя бы жар спал. Градусника у меня не было, и я определял его температуру, накладывая ладонь на его морщинистый лоб.
Приближалось Рождество Христово, все это время Арсений неустанно работал над своей нитью, нанизывая на нее готовые отрезки с узлами.
- Вам отдыхать надо, - сказал я, когда на полу уже накопился ворох нитей.
- Отдохну, мил человек, отдохну, - проговорил Арсений. - От отдыха мы никуда не денемся, только место нужно каждому себе приготовить, иначе проклянешь такой отдых.
Я понимал, к чему клонит старец. Был вечер, приближалась рождественская ночь, в дом заползали сумерки. Вдруг Арсений привстал, сел на кровати и принялся озабоченно искать свой посох.
- Что вы хотите, дедушка, вот ваш посох, - я подал старику в руку его палку.
- Вот что, Владимир, - серьезно вымолвил Арсений. - К нам гости поспешают!
- Какие могут быть гости?
- Ко мне братья, я слышу, идут, на подходе уже. Приберись-ка, мил человек, и помоги в кресло пересесть, - с нескрываемым волнением настоял Арсений.
Может быть, все-таки бредит старик, подумал я, но быстро расставил все по местам, убрал со стола и начал мыть посуду. Вдруг Ассоль на улице залаяла, ее голос я уже знал, когда она просто так, как говорится, брешет, когда чужую собаку видит, а когда людей приближающихся, и предупреждает, что, дескать, здесь охрана и не подходите сюда. Судя по ее лаю, действительно где-то недалеко она увидела людей. Взяв фонарь, я вынырнул в темноту. Снизу по тропинке к моему домику поднимались две фигуры.
Ассоль неистово лаяла, и я отвел ее подальше от дома. Через минуту передо мной стояли два странника. Длинные седые волосы ниспадали на плечи, на теле накидки из шкур животных, у каждого в руке был посох, а ступни ног совершенно обнажены. Их неожиданное появление и странный вид привели меня в такое состояние, что я потерял дар речи.
- Мир тебе, - в один голос произнесли старцы и поклонились.
- С миром принимаю, - выдавил я приветствие из себя. - Проходите в дом, вас ждут.