– Вели, чтобы все обошлось, – прошептала она, и в этот момент Белов поднялся и направился к двум стражам социалистической законности.
– Здравия желаю, товарищ лейтенант, – гаркнул он, – сержант срочной службы Владимир Белов.
– Буяните здесь? – спросил несколько растерявшийся лейтенант.
– Никак нет, – рявкнул Белов, – поминаем Генерального Секретаря ЦК КПСС Председателя Верховного Совета СССР Леонида Ильича Брежнева.
– Поминают они, как же! – пробурчала женщина, – песни они горланят, вот что.
– Поем революционные песни, – сказал Белов, – про Ленина, про партию, про советскую родину. Леонид Ильич, – повернулся он к женщине, – правильно говорил на XXVI съезде нашей партии: «Песня, товарищи, надежный помощник и в радости, и в горе». Именно эти его слова нам хотелось бы вспомнить в этот траурный день, в день, когда весь народ объединяется в своем горе, несмотря на попытки наших врагов посеять раздор, внести разброд, – голос его звенел и взлетал до космических высот, – в наши ряды.
Сказав это, Белов со значением посмотрел на вызвавшую милицию гражданку.
– Черте что, – пробормотала она и заспешила вниз по лестнице.
– А стекло кто разбил? – спросил лейтенант.
– Тут волосатые какие-то приходили, – сказал Белов, – они и разбили. Полчаса уже как. Мы их прогнали, паскуд. Ты ж понимаешь, я со службы таких не терплю. Ты не волнуйся, командир. Если снова придут – мы с ними сами разберемся. И милиции не надо. Не посмотрю, что дембель – вломлю по-нашему, по-армейскому!
– Дембель, говоришь? – спросил второй мент.
– Ага, – ответил Белов, – две недели уже. – Он полез в нагрудный карман и достал сложенную вчетверо бумажку. – Вот копия приказа, смотри. Сам понимаешь, старых друзей встретил, как не выпить. Тем более что – день такой траурный.
И с этими словами Белов снова извлек из своего кармана бутылку – на этот раз уже полупустую – и протянул лейтенанту.
– Помянешь Генерального Секретаря, лейтенант?
– Да я на службе, – как-то нерешительно сказал тот.
– Возьми с собой, – сказал Белов, – как служба закончится – выпьешь, как все советские люди, за упокой души Леонида Ильича.
Когда шаги ментов стихли, Альперович шепотом сказал:
– Я всегда подозревал, что демократическое общество в России может быть построено только на взятках и кумовстве.
– Надо было еще водки взять, – сказал Белов, пряча в карман бумажку.
«Это же и есть третий лепесток», – вдруг пробило Женю. Она до сих пор не могла поверить, что все обошлось.
– А Брежнев в самом деле говорил… – начал Альперович.
– Понятия не имею, – сказал Володька, – Он что, проверять по книжке будет? – Он посмотрел на часы и добавил: – Поручик, похоже, так и не придет, так что пора уходить. Пойдем, Женька, я тебе одну вещь покажу, – и, взяв ее за руку, он повел Женю вверх по лестнице. Поднимаясь, она слышала, как Леня сказал Альперовичу:
– Ты представляешь, что бы было, если бы меня повязали с «Москвой-Петушками»?
Когда Женя встала, она неожиданно поняла, что изрядно пьяна. Голова кружилась, ноги подкашивались. Белову пришлось поддерживать ее, чтобы она не упала.
– Что ты мне покажешь? – спросила Женя, когда они поднялись на два лестничных пролета.
– Не знаю, – ответил Белов, – вот, скажем, окно.
Он легко поднял ее и посадил на широкий каменный подоконник, с которого открывался вид на питерского вида колодец.
– И что я буду здесь делать? – спросила Женя.
– А ты как думаешь? – сказал Белов, расстегивая пуговицу на ее блузке.
– Послушай, – прошептала Женя, – неужели ты хочешь делить меня с этим грязным подъездом?
– Ага, – ответил Белов и расстегнул еще одну пуговицу.
Она закрыла глаза и подставила губы для поцелуя.
Алена заплакала.
– Еще косячок? – заботливо спросил Горский.
– Это была моя идея, – сквозь слезы говорила девушка, – когда мы были в первом классе, я придумала это Семитронье… мы в него играли несколько лет… а потом я поняла, что у Милы это серьезно… что она уже не Мила, а Имельда – и я испугалась.
Антон погладил ее по плечу, но Алена раздраженно скинула его руку. Он чувствовал себя отвратительно: кто же мог знать, что его вопрос о королевстве, которое упомянул Шиповский, обернется неожиданной истерикой? Какой смысл разбираться во всем этом – Милу уже не вернуть, а лично ему было бы куда интересней узнать, что Горский думает про Женю, ее одноклассников и фальшивую марку кислоты.
Сегодня Алена пришла прямо с работы и была одета в униформу бизнес-вумен: строгие лодочки, светлые колготки, юбка чуть ниже колена, пиджак и светлая блузка. Теперь, когда ее косметика расплылась от слез, весь этот образ казался смазанным.
Раздался зуммер переговорного устройства, Горский, прокричав в микрофон «Олег, это ты?», открыл дверь. Антон поразился, какую бешеную деятельность развил Юлик за последние несколько часов.
Видимо, его трава не цепляет, – подумал он, – а если цепляет, то не так, как меня.
Трава в этот раз была сильная: Антон специально купил самые лучшие шишки, которые смог вызвонить: финансовая проблема в очередной раз чудесно разрешилась, когда выданные Владимиром деньги уже начали кончаться. Два дня назад вдруг снова позвонила Лера, которой Поручик все-таки выдал денег на квартиру. При этом он сознался, что в какой-то момент думал о том, что Лерка дала Жене марку, но теперь, когда все заговорили об убийстве, он понял, что она ни при чем. Лера, считавшая, что слова Антона как раз и стали основой этой новой версии, сочла необходимым поделиться с ним – по причинам, которые Антон назвал бы магическими, а Лера предпочитала называть этически-религиозными. Как бы то ни было, фантастическая сумма в тысячу долларов перекочевала в тощий антонов бумажник на условиях того же беспроцентного кредита с неопределенным сроком отдачи, что получила Лера – только сумма была раз в тридцать меньше.
Денежные потоки ничем не отличаются от любых других – и, точно так же, как, получая заряд космической энергии, иногда стремишься поделиться им с другими, Антон посчитал правильным что-то сделать для Горского. Денег бы тот не взял, и потому хорошие шишки были, с точки зрения Антона, лучшим выходом. К тому же он все равно брал их и на свою долю.