Фру-Фру попросила, чтобы меня отвезли обратно на косу Двух Америк точно так же, как привезли. Она дала мне письмо для Кристофа. Не знаю, что меня удержало от того, чтобы распечатать его во время полета – нежелание предавать их или предавать саму себя. Несмотря на шум моторов, в ушах у меня стояла фраза, которую она сказала на прощание: "Я не шибко грамотная, он всегда надо мной посмеивался".
Кристоф прочел письмо, засунул его в карман рубашки и надолго задумался. Потом вздохнул и сказал:
– Черт, выпить бы чего-нибудь!
У нас уже выработались свои привычки. Я позвала криворожего слугу, и он принес водку, которую хранил у себя в стенном шкафу. Эта бутылка, которую я купила в городе, обходилась с каждым разом все дороже, но Кристоф имел право на бесплатную стопку.
Макет «Пандоры» был закончен. На столе, прикрепленном к стене, уже создавался новый. Кристоф хотел точно воспроизвести свой бамбуковый плот, на котором он странствовал по Тихому океану.
Я его спросила:
– А что ты будешь мастерить потом?
– Если хватит времени, наверно, сампан, на котором мы жили с Малюткой Лю. Или сооружу одно плавучее средство, оно, правда, не очень изящное, и потом, все тут же догадаются, как я смылся отсюда в первый раз.
– А мне ты не хочешь об этом рассказать?
– Нет, а то тебя обвинят в сообщничестве.
– Ты ведь знаешь, я умею хранить тайны.
– Когда их не знаешь, жить проще и спокойнее.
Он так и не раскололся. Не сказал он и о том, как думает убежать сейчас. Ради моего удовольствия и удовольствия любить меня два часа в неделю он решил подождать до оглашения приговора, вот и все.
– Даже если мне скостят срок до трех лет, я убегу.
И его поцелуи отдавали тогда водкой и приключениями.
МАРИ-МАРТИНА (4)
Суд по техническим причинам, которые я теперь не припомню, отложили на десять дней. Председатель суда Поммери сообщил мне эту приятную новость по телефону, предваряя ею плохую: он прочел "жизненные истории", которые я ему передала, его даже позабавили некоторые фру-фружеские и йокотинские пассажи, но в моих собственных интересах и в интересах моих корреспонденток приобщать эти показания к делу, по его мнению, не следовало.
– Разумеется, – добавил он, – если вы из прихоти станете настаивать и, завизировав каждую страницу, письменно потребуете приобщить их к делу, тогда что ж. Но большого толку от них не будет, а по крайней мере четырех из этих женщин, уже давших показания, обвинят в лжесвидетельстве, что же до Дженнифер Маккины, ею в первую очередь должно заинтересоваться американское правосудие.
Я впала в уныние. Это было вечером в понедельник. Всю ночь я не сомкнула глаз. Кристоф без особого восторга отнесся к моей затее построить защиту на признаниях его бывших любовниц – по разным причинам, но не последнюю роль сыграло и то, что мои посещения могли проходить куда более приятно. По правде сказать, тут я была с ним согласна.
На следующий день я принесла Кристофу полтораста страниц свидетельских показаний и передала их ему в присутствии Красавчика, призвав на его голову все громы и молнии, если за два дня, которые они будут у заключенного, Красавчик посмеет в них заглянуть. Кроме того, я вручила этой липкой крысе пятьсот франков – он, однако, заметил, что у него, как у всех, два глаза, и мне пришлось добавить еще пятьсот.
– Слеп, глух, нем – вот мой девиз, – сказал он, засовывая их в карман.
Когда мы остались с Кристофом вдвоем, он растянулся на кровати и занялся рассказом Эммы. Даже не заметил, что я раздеваюсь. Я просидела с ним битых полчаса. Несколько раз раздавался его смех. Кристоф положил голову мне на ноги, чтобы удобнее было читать. Машинально он запустил ласковые пальцы – стыдливость не позволяет мне сказать куда. Вдруг он помрачнел, собрал листки и заявил:
– Ты не должна это никому показывать, я запрещаю! Я и так причинил этой женщине достаточно зла.
Уходя, я все же оставила ему шесть других свидетельских показаний.
Я вернулась в Сен-Жюльен. У меня руки опускались, хотя это не в моем характере. Не хватало сил и веры даже поставить свечку в деревенской церквушке, как когда-то сделала Белинда. Но как раз в этот вечер произошло чудо – и чудо немалое.
Когда я вошла в новехонький холл "Великого Ришелье" с единственным желанием принять ванну и залечь в постель, ко мне приблизился один из служащих отеля. Он явно испытывал большое облегчение.
– Наконец-то, мадемуазель! Вас в баре ждет женщина – уже несколько часов. Двенадцатую рюмку коньяка приканчивает.
Отдыхающие все еще околачивались на пляже. В углу небольшой пустой залы у опущенных занавесок сидела, печально склонив голову, женщина неопределенного возраста с распущенными волосами. Как сейчас помню, она говорила сама с собой и не перестала, даже когда я подошла к ее столику.
Ее зеленое, искусственного шелка платье выше колен явно сохранилось еще со времен оккупации, и в разрез выглядывал лифчик сомнительной чистоты. Я раньше не встречала этой женщины, но, когда она подняла на меня свой затуманенный взор, когда я поглядела на ее одутловатое лицо, на щеки в красных пятнах, она показалась мне знакомой, чего не могло быть. Не знаю почему, но я сразу догадалась, что это девица из "Червонной дамы", и сердце у меня отчаянно забилось. Я почему-то сразу уверилась, что передо мной Саломея.
– Ты, что ли, адвокат? – пропитым голосом спросила она, отгоняя сигаретный дым. – А я Мишу, Ниночка, если угодно. Приятельница Жоржетты – Длинной Жирафы. Приземлись, а то свет застишь.
Я села рядом.
– Кликни официанта, а то меня он обслуживать больше не хочет.
Я заказала ей еще один коньяк. Она наклонилась над столом, чтобы лучше меня разглядеть. Однако видеть она меня явно не видела.
– Это пакостное заведение здорово изменилось, – сказала она. – Уж и не верится, что я тут всю свою молодость провалялась в постели с клиентами.
Я не сразу поняла. Только от нее я и узнала то, о чем умалчивал весь город. Выходит, я жила в бывшем борделе. Этой весной за какие-то десять недель "Червонная дама" превратилась в "Великого Ришелье". Подновили фасад, поставили перегородки, пристроили два современных крыла, расширили парк, соорудили два теннисных корта и бассейн, все покрасили белой краской, покрыли розовым асфальтом, стекло фирмы «Сен-Гобен». Бар, где я слушала Мишу, был в прошлом частью большой гостиной, где на диванчиках сидели девицы. Моя комната, судя по описанию, была Конфетницей Эстеллы – выходит, в этом логове изощрялась в разврате Саломея.
Я могла до скончания века тратить свои одинокие дни на поиски этого заведения в Морских Коронах. "Червонная дама" стоит здесь, перед сосновой рощей, тянущейся вдоль океана, у самого выезда из Сен-Жюльена. "Червонная дама" преобразилась окончательно и бесповоротно, зато представление, которое я о ней составила, постоянно менялось по мере того, как я знакомилась с рассказами ее обитательниц. Увы, где теперь хрустальные люстры, прекрасные платья, шампанское, рояль Белинды! Где заведение, радушно открывающее свои двери нотариусу и аптекарю! Где шипучее вино, где покрытое белым лаком пианино Зозо! Прикуривая одну папиросу от другой, Мишу говорила:
– Это был самый жалкий бордель на свете. Гнусная забегаловка для солдат, нравилось там лишь немногим греховодникам, которых не отпугивала грязь. Накачивались дешевым красным вином, слушали старую треснувшую пластинку, которая несколько раз за ночь останавливалась на "Смелее, парни, где там небосвод… вот… вот…" Черт! Сколько можно вопить об одном и том же!
Мишу нашла меня по объявлению в газете. Она живет теперь в Сенте, и ей пришлось ехать на междугородном автобусе. Если я правильно поняла, Мишу нашла себе пристанище у цыган, поблизости от городской свалки, где добывала себе чтиво. Хотя и наполовину ослепшая, Мишу любила читать, особенно рубрику "О разном" и некрологи, в крайнем случае мелкие объявления. Она оказалась первой и единственной, кто откликнулся на несколько строчек, которые Эвелина Андреи поместила в июльских номерах местных газет.