– Зозо рассказала тебе, что хотела, Белинда тоже, – заметил он. – Если та или другая или даже обе пораскинули мозгами, прежде чем говорить, то, конечно, не для того, чтобы мне навредить, и я не стану ловить их на слове, так же как Ляжку, или Толедо, или кого бы то ни было. Каждая из них протянула мне руку помощи в тот момент, когда я в ней больше всего нуждался. А для меня это святое!
Как сейчас помню, я сижу на краю кровати, а Кристоф стоит посреди камеры. Увидев, что у меня на глаза навернулись слезы, он обнял меня и нежно сказал:
– Ты ведь знаешь, как я тебя не люблю!
И весь остаток дня мы так крепко не любили друг друга, что я до сих пор ломаю голову, кто же из них говорил правду: Зозо или Белинда.
В следующий раз, уходя, я протянула Красавчику руку – у него даже дух захватило. Превозмогая отвращение, я долго не отнимала ее. Потом со всей приветливостью спросила:
– А правда, что и вы сидели в этой крепости?
– Ни в коем разе!
– Мне рассказала об этом ваша старинная приятельница Белинда.
– В первый раз о такой слышу.
– Все, однако, знают, что вы были ее любовником.
– Все лгут.
Я вытерла руку о платье и вышла вон.
У решетки, которую сторожил Джитсу, я вновь попытала счастья. Мне казалось, он парень неплохой. И даже весьма услужливый.
– Вы ведь часто видели Кристофа, когда работали в "Червонной даме"? – спросила я. – С кем он чаще имел дело, с Зозо или Белиндой?
Переступая с ноги на ногу, тот с видом побитой собаки отвел глаза и ничего не ответил: то ли боялся генерала Скотиньяка, то ли ему строго-настрого приказали молчать.
– Умоляю вас, Джитсу, – настаивала я. – Мне очень важно знать.
Я прикоснулась к его подбородку, чтобы заставить Джитсу взглянуть на меня. Он отстранился, будто я зачумленная. Я отказалась от своего намерения, но вид у меня, наверное, был до того убитый, что он, открывая большим ключом решетку, на прощание сочувственно сказал:
– Ну-ну, мадемуазель адвоката, не надо доводить себя до такого.
Но это и все, что я от него услышала.
Разумеется, у меня сложилось свое представление о правдивости свидетельских показаний, которые я прочла вдоль и поперек и тщательно проанализировала, сопоставив приводимые факты во всем их хитросплетении. И я понимаю, чего эти показания стоят. По сути, ни одна из моих корреспонденток не удовлетворилась ролью свидетельницы.
Не заботясь о том, что их могут оспорить, все они норовили передернуть карты, лишь бы вызволить из беды человека, который в разной степени, но перевернул их жизни, – и все-таки все они, даже Каролина, искренне его любили. Сердце женщины сродни океану – при самых неистовых бурях оно, Бог знает как, упорно сохраняет свое естество, и глубины его темны и незыблемы.
Как бы то ни было, за две недели, предшествующие процессу, я не получила известий только от Фру-Фру. С ней возникли такие сложности, что мы с Эвелиной уже отчаялись вовремя до нее добраться. Теперь она не только кинозвезда, но и вдова магната – владельца парфюмерных фабрик и институтов красоты. Нипочем не узнаешь, в какой стране или в каком самолете она в данную минуту находится.
Помог мне ее найти Кристоф. В одном из журналов, которые я ему каждую неделю приносила, – в "Экран франсэ" – сообщалось о ее пребывании в Монте-Карло на торжественном обеде в пользу чего-то или кого-то. Эвелина тут же помчалась в Монте-Карло.
Фру-Фру на Лазурном берегу, но как к ней попасть? Поначалу моему муравью не удалось уломать даже приятеля помощницы секретарши ее третьего шофера. Но Эвелина так просто не сдается – таков уж самый маленький из ее недостатков. Раз ей не удалось добраться до актрисы, она атаковала предпринимательницу. Я и сама могла бы догадаться об этой возможности, ведь козырем, который Эвелина вытащила из рукава, был мой собственный отец.
Люсьен Деверо-Лепаж, последний носитель этой двойной фамилии, – единственный передо мной наследник (и пусть остается им еще очень долго!) состояния, которое активно приумножали девять поколений парфюмеров, обосновавшихся в Грассе. Фабрики, принадлежащие ветви Деверо, производят кремы и макияжи также во Вьерзоне, Роморантене и некоторых других городках Солони. Я и сама этими кремами пользуюсь с превеликим удовольствием. Девочка из Монружа, еще в бытность свою маникюршей часто видевшая два сплетенных «Л», нашу фамильную монограмму, была польщена телефонным разговором с моим отцом, который затем передал трубку Эвелине, поведавшей ей о том, что приключилось с дылдой, которого Фру-Фру в 1942 году считала мертвым, в 1945 году живым, а потом снова мертвым.
И тут воистину начались чудеса, потому что Фру-Фру ничего не делала наполовину. На следующий день утром армейский вертолет прилетел за мной прямо на полуостров и доставил на аэродром в окрестностях Периге, откуда частный двухмоторный самолет переправил меня в Ниццу. Ровно в час я обедала вдвоем со звездой «Глаз» и «Шеи» в фургоне пятнадцати метров длиной на киностудии "Викторин".
Звезда заканчивала сниматься в картине под названием «Локоть», в которой исполняла роль чемпионки по теннису, повредившей правый локоть и втайне учившейся быть левшой, чтобы не выбыть из игры, не опуститься на дно, черпая забвение в алкоголе. В конце концов чемпионат она выигрывает. Над кортами Монте-Карло поднимают американский флаг, и она появляется перед публикой вместе со своим ребенком, о существовании которого никто не догадывался, – отца он, естественно, не знал и воспитывался все это время в швейцарском коллеже. "Короче, дерьмо", – заключила Фру-Фру.
Под отменно старомодными очками библиотечной крысы глаза Фру-Фру отливали зеленым. Официально ей было двадцать пять, но для немногих близких друзей – двадцать восемь или двадцать девять, по настроению. Она была такой же красивой, как на экране, но улыбалась куда реже. Фру-Фру бесстрастно шутила, в основном над собой, но при случае не щадила ничего и никого. Она сохранила выговор предместий и стрекотала не хуже пулемета.
На съемки ее позвали лишь в конце дня. Я проводила Фру-Фру до павильона и посмотрела ее в эпизоде – если кто помнит фильм, – когда в пустой раздевалке ей дает пару пощечин Агнесса Мурхед, ее тренер. Фру-Фру попросила Мурхед бить по-настоящему. Хватило двух проб, пощечина удалась, тем не менее Фру-Фру заявила по-английски:
– Пусть этот сукин сын сценарист отсиживается на Бикини. Попадется мне под горячую руку, прибью.
Вечером Фру-Фру оставила меня переночевать у себя в "Отель де Пари". Рассказ ее затянулся далеко за полночь. Она была в черном махровом пеньюаре, лицо гладкое, без всякой косметики, без очков. Золотые волосы блестели при свете лампы. Я заснула, когда мы бороздили открытое море в районе Мозамбика.
Назавтра было воскресенье. Я пошла с ней на теннисный корт, где она тренировалась каждый день по два часа – до или после съемок. Внимательно, с серьезным видом слушала она наставления чемпиона США, судя по внешности, индейца. Потом ее подошел поцеловать гигант-француз, месяцем раньше выигравший Уимблдонский турнир. Он и сказал мне, пока она рыла носом землю, играя с настоящей теннисисткой, что ее наплевательское отношение к своей профессии – напускное. Я сама заметила, что, хотя она никогда прежде не брала в руки ракетку, за какие-то несколько месяцев ей удалось достичь вполне приличного уровня в игре у сетки. Она бросалась за мячом с жадностью хорька, лупила слева с неутомимостью метронома и совсем не тушевалась при ударе с лету. Но самая большая удача – если в спортивных сценах в середине фильма, когда предполагалось, что она повредила правый локоть, пришлось зеркально перевернуть пленку, то в финальной сцене триумфа она смогла обойтись без пепельно-русой дублерши, потому что сама от природы была левшой.
Разумеется, за два дня нельзя по-настоящему узнать человека, тем более с помощью диктофона, однако, когда я переписывала сказанное актрисой, меня часто подмывало кое-что вычеркнуть, кое-что исправить. Но повторю, я не делала ничего подобного ни с одним из полученных мной свидетельств. Надеюсь, однако, что ее показания, в которых сквозит постоянное недовольство собой, ближе к истине, чем другие.