– В Австрии, в Вене, – торжественно восклицает судья, – Мекке для спекулянтов всех мастей в послевоенной Европе.
Несколько месяцев назад я была в Вене. Помню руины, занесенные снегом, колесо обозрения на ярмарке, Воллебенгассе, 16, где живет моя подруга Рея, слышу звуки цитры.
– Этот негодяй сплавляет там втридорога нейлоновые чулки и наживает целое состояние. Его ищет полиция всех союзных стран.
Поммери наклоняется ко мне – его большие глаза утопают в моих – и переходит на театральный шепот, подбираясь к самому главному.
– Однажды ночью англичанам у себя в секторе удается завлечь его в ловушку. Он мечется по канализационной системе, его должны вот-вот схватить, и знаете, кто вдруг появляется на сцене?
Разинув рот, я с дурацким видом трясу головой, сердце у меня под звуки цитры разрывается на части. Судья возвышает голос:
– Его бабушка! Его родная бабушка, которая, вопя во все горло, размахивает зонтом и оттесняет преследователей в сторону. Пока ее урезонивают, вашему подопечному удается улизнуть.
Тут я взрываюсь и ударяю по подлокотнику кресла.
– Послушайте! Но это бред какой-то! Бабушка Кристофа давным-давно умерла!
Судья вздыхает и снова меряет шагами ковер. Всплеснув руками, он говорит:
– Спустя полтора месяца полиции благодаря доносу опять удается напасть на его след. Ни за что не догадаетесь где!
По счастливой случайности я это знаю. Констанс делает кое-какие намеки в своих записях. Розоватые, как бы выгоревшие на солнце крыши. Старый порт, холм Нотр-Дам-де-ла-Гард. Я отвечаю, еле шевеля губами:
– В его родном Марселе.
Палец, которым он непристойно тыкал мне в лицо, опускается. Судья не может скрыть своего разочарования.
– Теперь он извлекает барыш иным способом. У него что-то вроде склада, куда женщины стоят в очереди, как к зубному врачу. Потом одна за другой они лезут на стол и задирают юбки, а ваш Кристоф с помощью кисточки и специального состава собственного изготовления рисует им до середины ноги чулки с прямым швом – от настоящих не отличишь.
Судья прыскает со смеху, я тоже. Он усаживается за стол, утирая глаза, его тело сотрясается.
– О Господи! – восклицает он. – Прямой шов, а сверху кружева – так черным по белому написано в полицейском донесении.
Тут в комнату входит секретарша, и судья вынужден настроиться на более серьезный лад. Секретарша сама очень серьезная и очень юная, с пышной грудью под наглухо застегнутой блузкой. Она принесла документы на подпись. Подписывая, судья, ничуть меня не стесняясь, бессознательно, по привычке, обнимает ее за талию.
Выходя, секретарша встречается со мной взглядом и с невинным видом улыбается. Я решаю, что ей семнадцать. Потом оказывается, что девятнадцать.
– Изабель, – бросил судья, когда та была уже в дверях. – Приготовь, будь добра, пропуск для госпожи Лепаж… Мари-Мартина, если не ошибаюсь?
Я киваю в ответ. Когда дверь за секретаршей закрывается, судья говорит, что во время оккупации видел фильм «Мари-Мартина» с Рене Сир в главной роли.
– Как она была очаровательна, как трогательно играла! А какой мелодичный голос! Какое мастерство!
Несколько секунд он будто грезит наяву, потом, все так же глядя расширенными глазами в пустоту и не меняя тона, сообщает:
– Вот и на этот раз ваш подопечный ускользнул от наказания и исчез… Знаете, чем он меня восхищает? – Судья глубокомысленно смотрит на меня. – Упорством и отвагой, благодаря которым он всегда выходит сухим из воды и устремляется дальше… – Следует вздох. – Чтобы в конце концов прибежать – куда? Знаете, где его поймали? В одном из тех заведений, где он уже однажды нашел приют и которые распорядилась закрыть Марта Ришар. Круг замкнулся, его погубила женщина.
Судья перебирает листки в раскрытой папке, вытаскивает один и, пробежав глазами, говорит:
– В одно сумрачное воскресенье, сумрачное прежде всего для вашего клиента, в "Червонной даме"…
Блуждающий по моим коленям взгляд судьи наполняется такой тоской, что я опасаюсь потока признаний, которые поставили бы меня в затруднительное положение, – о студенческих кутежах, первых подвигах молодости, – выслушивать все это я не в состоянии. Однако Поммери бормочет:
– Редкий экземпляр этот ваш Кристоф! Солдаты, выставлявшие девиц с их чемоданами и птичьими клетками, нашли наверху за раскрашенной холстиной чулан и запертого в нем парня. Вот послушайте, что пишет капрал, который его обнаружил: "Он забился в угол, как испуганный ребенок…"
Еще раз вздохнув, судья поднимается и тяжелым шагом расхаживает по кабинету.
– Поздно вы пришли, любезная. Он схвачен в апреле, в мае приговорен военным трибуналом к расстрелу, в последнюю минуту помилован решением правительства и благодаря хлопотам супруги затребован гражданским судом. Однако военные его не выпускают. В результате образовался целый клубок юридических проблем.
– Вот именно, удивительно то…
Он вяло машет рукой.
– Прежде всего прошу меня не перебивать. Мне и самому крайне неприятно быть причастным к этому делу. Суд, которому предоставлены все полномочия, собирается через пять недель в Сен-Жюльене-де-л'Осеан под моим председательством и при закрытых дверях – семеро присяжных будут выбраны жребием из жителей полуострова. Предполагается, что решение этого суда обжалованию подлежать не будет.
– Но послушайте, как может…
– Так и может, – сухо отрезает Поммери и машинально ударяет ладонью по столу. – Поверьте, я предпочел бы остаться без глаза, чем прибегать к процедуре, которая до такой степени противоречит тому, чему меня всю жизнь учили. Иногда я думаю, не сон ли это.
Отвернувшись, он умолкает и отдергивает на окне занавеску, чтобы немного прийти в себя.
– Конечно, сейчас такое время, – говорит он наконец. – Кроме того, существует прецедент. В тысяча девятьсот девятнадцатом году в Мартиге, что в Буш-дю-Рон, чрезвычайным судом был приговорен к расстрелу Жорж-Мари Дюме. В тысяча девятьсот восьмом он был призывником-матросом и его осудили за убийство девочки-подростка. Дюме бежал с каторги, его схватили спустя одиннадцать лет после совершения преступления и расстреляли. Будь моя воля, я бы вынес вашему клиенту самый суровый приговор, и ему, как Дюме, пришлось бы выбирать между расстрелом и гильотиной.
Щеки мои горят, и в страхе я могу выдавить из себя только одно:
– Но Кристоф невиновен.
– Невиновен в чем, детка? За то время, что вам осталось, вы не сможете распутать и шестой доли обвинений против него! Одно только перечисление вменяемых ему преступлений занимает двадцать три страницы! Самые мелкие из них – дезертирство, взятие в заложники, покушение на убийство, изнасилование, пытки, спекуляция оружием, сношения с врагом, шпионаж…
– Что?
– Шпионаж! Военные жаждут его крови! И, к несчастью для вас, вашим самым ожесточенным противником будет герой войны, весь увешанный орденами, бригадный генерал Котиньяк. Кому присяжные больше поверят?
Голос у меня перехватывает, я еле сдерживаю гнев. Ухожу я с огромным досье, которое он отложил для меня, – три скрепленных ремнями «кирпича». Прощаясь, он с сокрушенным видом треплет меня по щеке.
– Я найду всех женщин, с которыми имел дело Кристоф. Им они поверят, – обещаю я.
Судья молчит. Он запирается в своем кабинете вместе со своим скептицизмом и конфетами.
В вестибюле я сталкиваюсь с Изабель, секретаршей. Она протягивает мне пропуск в тюрьму для свиданий с Кристофом: свиданий в течение часа по вторникам и пятницам вплоть до суда – между тремя и шестью вечера.
– Я видела, как вы защищали клиента в парижском суде, – говорит девушка. – У меня в комнате на стене ваши фотографии, я их вырезаю из журналов. Вы лучше всех и самая красивая. Я уверена, вы выиграете процесс.
Конечно, девица немного не в себе, но от ее слов я готова разреветься.
Я шагаю по набережной с гордым видом, словно современная Матильда, прижимающая к груди голову своего возлюбленного. Я бросаю ее на заднее сиденье своей легковушки, черной, как мои мысли. Напрасно я твержу, что через несколько часов увижу, обниму, въяве прикоснусь к человеку, который навсегда остался в моей душе, – добрую минуту я плачу, склонив голову на руль.