– Стой, стой! Я ведь не сказал, что игра закончена! У меня еще есть бабушкино наследство!
Я обвила его шею руками и взмолилась с отчаянием:
– Нет, Морис, прошу тебя! Не делай этого!
Он оттолкнул меня, глядя на китайца злобно и вызывающе. Глаза-щелки Чжу Яна были по-прежнему непроницаемы. Малютка Лю наклонилась и что-то шепнула ему на ухо. Щелки совсем сузились. Китаец откинулся на спинку стула и спросил по-французски:
– Достопочтенный союзник, кажется, сказал: наследство?
Хоть и не понявшие ни слова из разговора, зрители вернулись к столу. Морис налил себе стакан и залпом осушил его. Зажег сигарету. Глубоко вздохнул, выпустил кольца дыма и начал говорить, причем лицо его стало на удивление нежным.
– Когда я был маленьким, мы жили в Марселе. Моя бабушка всегда ходила только в черном, даже летом. До конца своих дней она носила траур по покойному деду.
Своим соотечественникам и британцам я перевела это так:
– Он был ребенком. Его бабушка – вдовой.
ТОЛЕДО (5)
"И еще она была очень бедная, – вспоминал этот молодой человек вдалеке от родины. – Чтобы хоть что-то заработать, она ходила от подъезда к подъезду по всему кварталу Майской красавицы, храбро взбиралась по лестницам, одной рукой держась за перила, другой прижимая к себе кошелку и черный зонт, с которым не расставалась. Нажимала на кнопку звонка. Она едва успевала перевести дух и унять сердцебиение, как дверь открывалась и на пороге показывался либо мужчина в майке, либо женщина в халате. Мужчина, недовольный тем, что его оторвали от чтения газеты, угрюмо говорил бабушке:
– Нам ничего не нужно!
– И прекрасно, – отвечала бабушка. – Потому что мне нечего вам продать. Но если у вас все есть, может, у вас найдется также несколько пустых тюбиков из-под зубной пасты? Я собираю вторсырье.
Иногда мужчина заявлял, что в его семье никто зубов не чистит, но женщина в халате толкала его локтем в бок, и, хочешь не хочешь, приходилось идти за тюбиками. Бабушка ждала, прислонившись к стене, а женщина в халате, оставшись с ней одна, приглашала:
– Захаживайте к нам иногда, мы будем откладывать для вас тюбики.
И вот, спустя некоторое время, бабушка уже без труда наполняла кошелку доверху, а за сданный свинец получала деньги. Не Бог весть какие, однако слушайте дальше. Как-то раз, отважно преодолев много лестниц и обойдя множество домов, она позвонила в очередную дверь, и на пороге показался пенсионер в халате с пустыми тюбиками наготове. Пока она складывала тюбики в кошелку и хвалила его за чистоплотность, он переминался с ноги на ногу и, наконец решившись, робко начал:
– Мы с вами, госпожа Изоля, теперь одни на свете. Я бывший железнодорожник, получаю хорошую пенсию. Почему бы нам не пожениться?
Бабушка, покраснев, бросила на него уничтожающий взгляд и отрезала:
– Я принадлежу только одному мужчине! За кого вы меня принимаете? Меня не в чем упрекнуть. Я никогда даже не смотрела на другого!
И она кинулась вниз по лестнице, подальше от всяких гнусных типов, но пенсионер, сожалея, что оскорбил эту верную супругу в ее лучших чувствах, остановил ее:
– Прошу вас, не уходите так! Я хотел вам сказать еще кое-что: может, вот это сгодится!
И он вытащил две пустые винные бутылки и показал, что горлышки у них в свинцовой оболочке. Бабушка сорвала свинец и сложила в сумку.
– Мне все сгодится! Я собираю вторсырье!
Мало-помалу поле ее деятельности расширилось. Она собирала тюбики на бульваре Лоншан, на Прадо и на улице Святого Ферреоля – по всему Марселю. В предрассветных сумерках она катила по мостовым тележку с собранным свинцом и несла набитую сумку через плечо. Она шла по жизни, неустанно трудясь; ни на кого не обращая внимания, смело смотрела вперед. Вечно нагруженная, с вечным черным зонтиком на боку. Неутомимый муравей".
Морис откашлялся, скрывая волнение, и продолжал:
"Когда я убежал из пансиона – меня туда засунули потому, что негодяй отец нас бросил, – я убежал к ней.
Она жила тогда на Национальном бульваре в маленькой квартирке на втором этаже, где жила когда-то и моя мать и где я родился. Квартирка состояла из кухни, комнаты и каморки, где все еще стояла моя кроватка.
Днем мы все время проводили на кухне. Над раковиной у нас висел фильтр для питьевой воды, окно выходило на бульвар, и отсюда я, еще до пансиона, бросал на тротуар зажженные бумажки. Не знаю, зачем я это делал. Вы не хуже меня понимаете, что в пять или шесть лет не даешь себе отчета в том, что тобой руководит, не можешь выразить это словами. Я, видно, не нашел лучшего способа для выражения своих чувств, чем зажженные бумажки, доводившие прохожих до исступления.
Помню, в тот вечер, когда я пришел к ней пешком из Труа-Люка – не ближний свет для маленького мальчика, – она поняла одно: пришел внук, голодный и грязный. Вымыла меня в тазу, завернула в полотенце и посадила за стол, покрытый клеенкой. Пока я уписывал за обе щеки спагетти, щедро сдобренное соусом и пармезаном, она сидела рядом, глядя на меня с бесконечной нежностью и грустью. Потом спросила:
– Бедняжка ты мой, что же теперь с тобой будет? Что из тебя выйдет?
Я честно ответил:
– Не знаю.
– А кем бы тебе хотелось стать?
Немного подумав, я неуверенно предположил:
– Может, мне стать доктором?
Она в это время готовила мне давленый банан с сахаром.
– Нет, это не профессия! – отозвалась она. – Что это такое – вызывают днем и ночью все кому не лень. Ты будешь их рабом. Нет, это совсем не то, что тебе нужно.
Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. На самом деле я знал, кем мне хочется стать. Вот стану боксером и разделаюсь со всеми, кто дразнит нас макаронниками! Все будут меня бояться, и бабушке не придется всякий раз бежать ко мне на помощь со своим зонтиком. К сожалению, этого я не мог ей сказать, потому что стоило появиться у меня царапинке, как весь наш дом на протяжении недели только об этом и слышал.
Тогда я сказал:
– Раз так – ладно! Я буду рассказывать истории.
Бабушка была уже старенькая и потому поняла не сразу.
– Как это – рассказывать истории?
Я ответил, придвигая к себе тарелку с бананом:
– Ой, да ну, ты же знаешь, как в кино!
В кино бабушка не была со времен Перл Уайт, но афиши на улицах видела и сразу сообразила. Посмотрела на меня с недоумением:
– Разве за это платят?
Я честно сказал:
– Не знаю.
Она тяжело вздохнула и поднялась. Около плиты был стенной шкаф. Она открыла его и вытащила оттуда картонную коробку из-под сахара рафинадного завода в Сен-Луи. Разложила на клеенке ее содержимое. Коробка была набита купюрами, тщательно сложенными в пачки, и каждая пачка была перехвачена резинкой. Никогда в жизни не видел столько денег сразу. И, выдохнув, спросил:
– Бабуля, а сколько у тебя таких коробок?
Она ответила с гордостью:
– Девять! А если поживу подольше, то удвою их число. Это твое наследство!
Бабушка наклонилась и поцеловала меня. Я почувствовал запах духов – не знаю, как они называются, но она всегда душилась только ими.
– С моим наследством, – зашептала она тихо-тихо, коль скоро это был наш с ней секрет, – ты сможешь рассказывать какие угодно истории и не будешь ничьим рабом.
Я и сейчас вижу, как она стоит передо мной в своем обычном черном платье с седыми, забранными в пучок волосами и счастливо улыбается, очень довольная тем, что мы все так хорошо придумали.
– Но хочу дать тебе один совет, – добавила бабушка, убрав коробку. – Когда ты вырастешь и будешь, как все мужчины и как твой бедный дед когда-то, ухаживать за женщинами, – не торопись с выбором. Помни, твое наследство должно достаться только той, которая напоследок закроет тебе глаза".