Руки его, когда он колотил по мешку, были обмотаны бинтами – теперь он сидел и аккуратно их сматывал.
– К тому же глаза у нее совсем не раскосые. Поверь, она вылитая чилийка.
– И ты спал с обеими?
Он взглянул на меня и понял, что хочешь не хочешь, а ответить придется, и сказал, продолжая сматывать бинты:
– Знаешь, их нелегко было поймать.
На следующую ночь, когда мы с ним лежали на его узкой постели, я вспомнила еще кое-что и спросила:
– Так если ты все время с момента крушения был на острове, то из какой это армии, позволь узнать, ты дезертировал?
– А от чего, думаешь, я прятался на "Пандоре"?
– Не от чего, а для чего. Чтобы заниматься всякими гадостями с мисс Фру-Фру.
– Вовсе нет, – ответил он. – Я бежал из военной тюрьмы, значит, раньше был солдатом.
Тут он и рассказал мне, что его осудили на пожизненное заключение за преступление, которого он не совершал. Когда он сказал, какое это было преступление, я поняла, что он и правда тут ни при чем. Я проглядела весь устав американских Военно-морских сил, но не нашла ничего, что походило бы на случай Мориса. При первом удобном случае я осведомилась у летчика из «Дельмонико», сбитого над Араканом, что у нас делают с преступником, сбежавшим во время войны. Летчик из Виргинии, которого звали то ли Джим, то ли Джек Форсайт, ответил:
– Он получает пулю, а если пули жалко, его посылают на передовую и забывают о нем. И там он опять же получает пулю.
– Это правда?
– Как то, что я сын своей матери.
– А если его ловят, когда война уже кончилась?
– Получает пулю, тогда уже пули не жалко.
На мое счастье, получая от меня все, чего хотелось, Морис не трепал мне нервы, не бил на жалость, рассказывая, как недолго ему осталось жить.
– Подожду, когда они обо мне вспомнят, – говорил он, – к тому же все и так устали от убитых.
Если погода прояснялась, он гулял по безлюдному пляжу, уходящему вдаль, насколько хватал глаз. За оградой госпиталя тянулись затопленные водой рисовые поля. Вдалеке зеленели деревья. Вокруг не было ни одного селения, ни одной пагоды, которая напоминала бы, что мы находимся в Бирме. Морис глядел по сторонам и говорил мне:
– Вода повсюду одинакова! Знаешь, есть предположение, что мы происходим от странных таких организмов, вышедших из воды. Я по зодиаку Рак. А знак этот водяной. Он единственный управляется Луной. А ты?
– Рыба.
– Подходяще.
Но лучше всего он ладил с Тельцами: и его жена, и все его друзья – Тельцы. Сама я обо всем этом никогда не задумывалась.
Мы бродили по пляжу нагишом и лишь изредка купались: больно много грязи приносили с гор речки, грязи и всякой дряни. Я загорела, но не так, как он, и попа у меня была совсем белая, я ее стыдилась. А раньше я об этом не думала.
ТОЛЕДО (3)
А потом была знаменитая ночь Чжу Яна. Она всегда приходилась на начало сентября. Все, о чем я сейчас расскажу, длилось всего каких-то несколько часов.
Как всегда на закате, я принесла Морису ужин. Он ел, сидя за столом, который ему принесли по моей просьбе, а я целовала его в шею, скользнула рукой вниз к резинке его кальсон цвета хаки – в общем, всячески старалась его разжечь.
Бокс прекрасно развил ему спину и плечи – я просто им любовалась. Настроен он был вполне благодушно, и хотя и ворчал: "Что ты делаешь, Толедо, уймись, отстань!", но по-настоящему не сердился.
Вдруг мы услышали доносившиеся издали звуки колокола, что висел у нас возле кухни, и Морис так и застыл, не донеся вилки до рта. Глаза у него широко раскрылись, будто его только-только разбудили от глубокого сна, и он с неподдельным ужасом вслушивался.
– Что это?
Конечно, в колокол били не часто, но меня удивила его впечатлительность. Раньше в колокол звонили, когда к нам приходили англичане.
Я ответила:
– Ничего особенного. Просто подают знак, что пришел из Рангуна Чжу Ян играть в карты.
– Кто кто?
– Чжу Ян. У нас его зовут "Китаеза-Деньгам-Угроза". Никто еще не смог его обыграть.
Морис встал, обернулся к двери, глубоко вздохнул – видимо, чтобы окончательно избавиться от овладевшего им беспокойства, – и спросил:
– А что, здорово он играет?
Толком я ничего не могла ему ответить, я никогда не интересовалась, как они там играют и каким образом наших солдат обдирают как липку Заметив, что взгляд Мориса скользнул по матрасу – под ним лежали жемчужины, – я быстро зашептала:
– Нет-нет, Морис. Тебе это ни к чему!
ТОЛЕДО (4)
А теперь попробую описать вам, что происходило в «Карлейле» шесть часов спустя. Свет ламп с трудом пробивался сквозь сигаретный дым. Чтобы шум не мешал играющим, отключили вентиляторы, и было слышно, как снаружи барабанит дождь. Посреди палатки стоял стол. Его обступили безмолвные зрители, с напряженным вниманием наблюдавшие за игрой. Зрителями были две ночные сиделки, которые сегодня не дежурили, три медсестры и выздоравливающие британские и американские солдаты. В общем, человек пятнадцать, раскрасневшихся, растрепанных, потных, сидевших кто на стульях, а кто на ближайших к столу кроватях.
По одну сторону стола восседал Чжу Ян. Бритоголовый, в форме китайского генерала, с черными глазами-щелками и поистине восточным бесстрастием. За нашими деньгами он всегда приходил в сопровождении юной, стройной, очень красивой китаянки – Малютки Лю. Она и теперь стояла с ним рядом в черном платье с глубоким вырезом, стояла как неподвижная статуя – даже накладные ресницы ни разу не дрогнули – и курила сигарету в длинном китайском мундштуке.
Напротив Чжу Яна сидел Морис в бежевых штанах и гавайской рубахе, одолженной им у одного матроса из Олазы.
Морис осторожно клал жемчужину за жемчужиной на одну из чашечек крошечных золотых весов, уравнивая свою ставку со ставкой противника.
В начале партии у Чжу Яна не было жемчужин. Он ставил одиннадцать долларов за каждую. Теперь у него их стало даже больше, чем у Мориса, и с каждой партией все прибавлялось.
"Партия" – громко сказано, игра примитивнейшая: между игроками кладется колода, каждый берет по карте, и тот, чья карта оказывается старше, выигрывает.
Одна-единственная сложность: противникам иногда попадались карты одинакового достоинства. Морис в таких случаях торжествующе восклицал: "Свара!", а китаец молчал. Он не выказывал своих эмоций. Играющие тянули еще по карте – медленно-медленно, чтобы позлить противника и показать свою опытность. Китаец показывал свою карту и ссыпал себе на ладонь жемчуг, не удосуживаясь даже взглянуть, что за карту вытянул Морис.
Было уже три часа ночи, а Чжу Ян за все это время проиграл не более шести раз. Говорили, что он никогда не проигрывает больше семи, какая бы длинная ни была партия. Когда колода подходила к концу, карты тасовали и заново складывали в колоду, так что она никогда не кончалась. Мне казалось вполне резонным полагать, что эта партия продлится ровно столько времени, сколько потребуется Морису, чтобы проиграть весь жемчуг. Перед каждой ставкой он утирал тыльной стороной ладони пот со лба, выпивал глоток рисовой водки, стряхивал с сигареты пепел и заглядывал в старый носок – много ли там еще осталось.
К рассвету там не осталось ничего. На весы легли последние три жемчужины. Чжу Ян вытянул валета, Морис – семерку По «Карлейлю» пронесся вздох разочарования. Еще горше всем стало, когда китаец, поставив весь жемчуг против старого носка, выиграл и носок.
Игра длилась долго, зрители не выдерживали и, не дожидаясь конца, уходили спать. До конца досидели два британца и три американца – теперь и они собрались последовать примеру товарищей. На плече одного из них, сержанта Уилкинсона, уже прикорнула моя товарка, Вирджиния Косентино. Я стояла около Мориса. Напившийся, накурившийся и уставший, он пристально следил за тем, как тонкие пальцы Чжу Яна перекладывают жемчуг в носок. Внезапно встрепенувшись, он крикнул со слезами оскорбленного самолюбия на глазах: