В большой горнице пасхальная вечеря шла своим чередом. Гости ели и пили вино, омывали руки. Когда Иисус молчал, они оживленно говорили, а когда Он говорил, умолкали. Время от времени, как и в любой компании ужинающих мужчин, слышались громкие восклицания, вопросы и смех.
Все насторожились, когда Иисус уже без признаков печали произнес: "Ныне прославится Сын Человеческий, и Бог прославится в Нем. Если Бог прославился в Нем, то и Бог прославит Его в Себе и вскоре прославит Его".
Он улыбнулся, что делал редко, и Его лицо засветилось любовью. "Дети, промолвил Он тихо, - недолго уже быть Мне с вами: будете искать Меня и, как сказал Я иудеям, что куда Я иду, вы не можете прийти, так и вам говорю теперь".
Их тронула Его мягкая улыбка, хотя слова Учителя были выше их понимания. "Заповедь новую даю вам, - продолжал Он. - Да любите друг друга, как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга. По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою".
Эта заповедь вряд ли была новой. Он часто проповедовал любовь к людям, и апостолы могли безошибочно назвать время и место этих проповедей. Единственно новым в Его словах была нота обреченности и необычный тон - "как я любил вас".
Все посмотрели на Петра Симона. Он наклонился к Мессии и, стараясь говорить спокойно, спросил: "Господи, куда Ты идешь?" Иисус повернулся и, посмотрев в глаза старшему из учеников, медленно произнес: "Куда Я иду, ты не можешь теперь за Мною идти, а после пойдешь за Мною". Какое-то время Петр обдумывал Его ответ. Не в силах понять, что значили слова о невозможности пойти сейчас и что он сможет пойти позже, Петр задал еще один вопрос: "Господи, почему я не могу идти за Тобою теперь? Я душу мою положу за Тебя".
Иисус промолвил, не поворачивая головы: "Душу твою за Меня положишь?" Он грустно покачал головой: "Не пропоет и петух, как отречешься от Меня трижды".
9 часов
Иерусалим затих, его улицы, окутанные темным бархатом ночи, быстро опустели. И только крыши и башенки домов отражали лунный свет. Часовой на крепостном валу Антонии поеживался от свежего восточного ветерка и со скукой наблюдал за игравшими в кости товарищами. Он ухмылялся, слыша их грубую брань после каждого метания. Внезапно его внимание привлек стражник с обнаженным мечом у западных ворот. Он услышал, как стражник резко говорил с кем-то в темноте за воротами, а затем помахал кому-то во дворе, не пропуская пришельца за ворота. В полутьме двора ни один солдат не мог узнать в ночном госте первосвященника, которого сопровождал дородный начальник стражи храма.
Стражник сплюнул. Евреи не приходят сюда, если им не нужно что-то от Пилата. И всегда им надо что-то сделать или что-то приостановить. Стражник вставил меч в ножны и, сложив ладони рупором, зычно крикнул во двор, что первосвященник Каиафа желает безотлагательно получить аудиенцию у Понтия Пилата, прокуратора Иудеи и Самарии по соизволению его императорского величества Цезаря Тиберия.
Часовой, наблюдавший за происходившим сверху, размышлял, почему евреи не входят внутрь крепости. Затем он вспомнил, что у этих странный людей считалось грешным входить в помещения язычников. Он припомнил, что в крепость входили лишь очень немногие евреи, которые оставались во дворе, но большинство, как эти двое, ждали снаружи или под сводом ворот. И никто не входил в глубь крепости, даже если сам прокуратор приглашал их наверх в свои покои. Исключением были арестанты. Их тащили в подземную темницу, а они неизменно вопили, что их оскверняют. Это забавляло сирийцев, служивших в римской армии, потому что осужденные были ворами, убийцами или неплательщиками налогов.
У сирийцев были основания не любить евреев. Их призывали в римскую армию, а евреев нет, ибо иудейская вера запрещала воевать в субботу. Кроме своих богов сирийцы должны были поклоняться и Цезарю, а иудеи уклонялись и от этого. Их провинция была единственной, на которую не распространялся императорский указ обожать Цезаря. Евреи в свою очередь презирали легионеров и давали им деньги под ростовщические проценты. На рынках солдаты-сирийцы постоянно слышали насмешки в свой адрес на непонятном для них языке.
У евреев тоже были свои причины ненавидеть сирийцев. Живущие в Сирии иудеи сообщали в Иерусалим, что с ними там обходятся жестоко, обсчитывают, насмехаются над ними, грабят их лавки и насилуют их женщин. Во всем мире только у сирийцев охота на евреев считалась развлечением. По сравнению с римлянами, греками и египтянами, сирийцы были грубы и невежественны. Для палестинских евреев было унизительно находиться под пятой Рима, но страдать от рук сирийских наемников было почти невыносимо.
Часовой с удовлетворением отметил, что Пилат заставил Каиафу ждать.
Крепость Антония была построена Иродом Великим, иудеем лишь наполовину, имевшему страсть к сооружению замысловатых дворцов и красивых городов. Когда римляне посадили его на трон, он назвал крепость, держащую Иерусалим в подчинении, именем своего друга Марка Антония.
Антония была построена с умыслом. Храм занимал почти половину восточной стены города, величественно возвышавшейся над долиной Кедрона. Южная и западная стены храма были неприступны для неприятеля. А крепость, подобно громадной каменной глыбе частично вклинилась в северо-восточную часть храма. В крепости были проходы для подкреплений с севера в случае, если евреи заблокируют остальные ворота, а с юга имелись подземные ходы в храм, по которым в час смуты римляне могли проникнуть на Паперть язычников и занять весь храм.
В Антонии были крытые галереи, бани, огромные дворы, выложенные камнем, покои, казармы для двенадцатого легиона, два огромных водохранилища. Дороги внутри крепости были вымощены камнем - плитняком с шероховатой поверхностью, чтобы в мокрую погоду по ним не скользили копыта лошадей. Все дворы и крыши имели незначительный уклон, и дождевая вода стекала в канавы, а затем попадала в хранилища, расположенные глубоко под землей.
Для евреев Антония внутри стен города была словно обнаженный нерв больного зуба.
Часовые на городских стенах огласили четвертый час ночной стражи, а в домах завершалось первое пасхальное пиршество.
10 часов
Иисус окинул взглядом оставшихся с Ним. Они все еще ели, проголодавшись за день, а Он прислушивался к их разговорам, вникая в их потаенные мысли, еще больше убеждался в том, что знал и ранее - это были верные люди. Мессия беспокоился, ибо это были Его последние часы с ними, а поведать им надо было еще много, очень много.
Он тоже вкушал пищу, чтобы не привлекать их внимания отсутствием праздничного настроения; Иисус, вероятно, знал, что в этой комнате Каиафа не арестует Его. Если бы Он думал, что Его схватят здесь, Он не придержал бы очень важные слова, которые скажет по пути к гефсимане (маслобойне).
Иисус знал, что Каиафа захочет сделать все скрытно. У Христа было много сторонников в городе и по всей стране, и Его публичный арест вызвал бы волнения, которые могли перерасти в мятеж. Мятежи всегда заканчивались кровавыми действиями римских легионеров.
Каиафа понимал, что Иисуса надо взять под стражу без шума. Знал это и Иисус. А сейчас, после посещения Антонии первосвященником, это знал и Пилат. Он предоставит первосвященнику необходимую помощь, но не ради примирения с ним. Он помышлял насолить иудеям, ускорив ход события, которое должно было расколоть людей на две враждебные группы.
Пилат знал, что после ареста он сможет предать огласке это не столь уж важное тайное дело и бросить его, как комок грязи, в лицо иудеям. А сейчас он делал вид, что так радеет за справедливость, что Пленника должны будут повести к нему для слушания через лесь город.
Сын Человеческий знал все это и даже больше, как будто эта драма была написана на заре времени, как оно и было на самом деле. А слова, сказанные в этот день, будут запечатлены в грядущих веках.
После третьего кубка вина ученики устремили свои взгляды на Иисуса, ожидая, что Он завершит ритуал вечери. Он приподнялся, облокотившись, чтобы видеть лица всех, включая Петра.