— Мы же не в пустыне без припасов? — предлагаю вариант.
Всё это усугубляется тем, как плохо я себя чувствую. Мускулы на руках и ногах дрожат, во рту пересохло, но головная боль ниже глухого рёва, так что по крайней мере терпимо.
— Ладно, очко в их пользу, — говорит Далила, и Оливия кивает в знак согласия.
— Послушайте, прямо сейчас я не знаю, что происходит. Я изо всех сил стараюсь не отставать, но я скажу вам, когда что-нибудь узнаю.
Оливия кусает потрескавшиеся губы. Её кожа имеет почти серый оттенок, а глаза выглядят тусклыми и безжизненными. Далила выглядит не намного лучше. Им нужен эпис.
— Хорошо, — соглашается Оливия.
Астарот следует за Висидионом за пределы их бокса. Яркое солнце стоит достаточно высоко над головой, чтобы попадать в долину, обжигая мои глаза ещё сильнее. Быстрое моргание помогает моим глазам привыкнуть, но не облегчает их сухость.
— Это клан, — говорит Висидион, когда мы собираемся полукругом.
Чтобы облегчить жизнь другим людям, я перевожу слова, когда он говорит. Висидион смотрит, как я это делаю, склонив голову набок. Покалывание пробегает по моей шее и по лицу. Почему он смотрит на меня с таким интересом? Астарот следует за его взглядом, затем оглядывается.
— Что? — спрашиваю я, не в силах выдержать тщательное наблюдение, не сделав или не сказав что-нибудь.
— Ничего, — говорит он. — Позвольте мне продолжить и всё прояснится. Клан — это то, как мы себя называем. Мы — воссозданный план моего отца Калессина. После великой войны он собрал тех, кого смог. Зная нашу судьбу и то, что биджас поднимается, он разработал указы.
— Да что это за указы? — Астарот прерывает его.
Висидион улыбнулся в ответ.
— Они связывают нас друг с другом. Простой принцип, мощный в применении, — говорит он.
— Красивые слова, которые не имеют смысла, что это такое? — спрашивает Астарот, в отчаянии скаля зубы.
— Во-первых, я сам. Во-вторых, вместе мы сильнее. В-третьих, важно выживание группы.
— И всё? — спрашиваю я, удивляясь, когда он замолкает.
Наблюдая за Астаротом, который, кажется, задумался, может быть, они значат больше для змая? Это выглядят слишком просто, чтобы иметь какой-либо эффект, например, спасение всей расы змаев или принуждение их к совместной работе. Висидион улыбнулся мне, но его внимание сосредоточено на Астароте.
— Просто? Да, — говорит Висидион, словно читая мои мысли. — Эти слова — инструмент, они фокусируют разум. Истинный контроль исходит изнутри нас, нашей внутренней силе нужно только сфокусироваться, чтобы проявить себя.
— Понятно, — кивает Астарот.
— Пойдем, посмотрите, чего мы достигли, — говорит Висидион, продолжая свою прогулку. — У нас есть мастер по коже, камню и кузнец. Наши охотники, которых ты встретил, во главе с Рагнаром, они снабжают нас едой.
Прогуливаясь по долине, Висидион указывает нам на другого мастера. В нише кузнеца стоит змай поменьше, самый маленький из тех, что я когда-либо видела, но всё же больше человеческого роста. Когда мы подходим, он берёт что-то с полки и уходит. Кузнец, огромный даже по их меркам змай с большими объемными руками, роняет молот и хватает змая поменьше за затылок. Развернув его, он бьёт тыльной стороной руки меньшего змая, который роняет предмет. Только тогда большой человек отпускает его, и он падает на землю.
Змай поменьше стоит на коленях, как будто пресмыкается перед кузнецом. Он поднимает уроненный предмет и держит его над головой, предлагая кузнецу, который берёт его, кладёт обратно на полку, затем снова берёт свой молот и возобновляет работу, как будто ничего не произошло.
От всей этой сцены у меня перехватывает дыхание, а сердце колотится от сожаления и боли за маленького змая. Случайная жестокость недопустима. Оливия задыхается, Далила тихонько ругается, но никто из нас не пытается вмешаться. Висидион проходит мимо, как ни в чем не бывало.
— Так вы относитесь друг к другу? — спрашиваю я.
Висидион останавливается и оборачивается. Он смотрит на кузнеца, который игнорирует нас. Младший змай поднялся на ноги и забрёл в один из проходов, ведущих в скалы. Когда Висидион посмотрел на меня, я увидела твёрдость в его глазах и острые черты лица.
— Это ежедневная борьба за контроль над первобытной частью сознания. Указы связывают нас, направляют нас, но сила есть сила. Сила — это то, как выживает клан. Слабы, те, кто не может внести свой вклад… — он пожимает плечами. — Каждый член клана что-то приносит в группу. Кто нет, тот сам по себе.
«Те, кто не может внести свой вклад…» — Я хорошо знаю этот менталитет. Моя жизнь на борту корабля врезается в мой мозг. Эта часть меня хочет защитить изгоя, потому что он, как и я, никому не нужен. Ему никогда не разрешали вносить свой вклад. Мог бы, смог, просто не разрешали. Возможно, всё, что нужно змаю, — это шанс найти своё призвание.
— Эй, они уходят вперёд, — говорит Оливия, кладя руку мне на плечо.
Вздрогнув, я подскакиваю, удлиняя шаг, чтобы догнать группу. Там есть небольшая тропинка, ведущая ко второму уровню дверных проёмов, вырезанных в скале стены долины. Группа уже на полпути к ним, когда мы догоняем. Висидион останавливается перед одним из них, поворачиваясь к нам.
— Это то, в чём ты можешь нам помочь, это будущее нашей расы, — говорит он мне.
Будущее их расы?
— Так что вам нужно? — спрашиваю я, переходя к делу.
Мы заходим в прохладный туннель, который ведёт вниз. Мерцающий свет впереди влечёт нас вперёд. Пол не имеет наклона вниз, как в той комнате, в которой мы были, только ровная дорога ведёт нас глубже в скалу. По мере того, как мы движемся, мягкий звук голосов приближается, эхом отражаясь от скалы, делая невозможным различение слов. Хотя в голосе есть мягкость. Дети? У них здесь есть дети змаев? Голоса слишком мягкие для мужчин.
— О, — восклицает Астарот, отступая к одной из сторон туннеля, пропуская меня.
— Что? — я спрашиваю, но затем все мысли улетают.
Три человеческие женщины сидят в кругу вокруг стола, разговаривая друг с другом во время еды. Они повернулись к проёму и замолчали при нашем входе.
— Лана? — говорит пожилая женщина с седыми волосами на висках, каштановыми волосами до плеч и морщинками в уголках глаз.
— Мама? — Я задыхаюсь, холод вырывается наружу, а в животе, словно затанцевали миллионы бабочек.
Она встала из-за стола, стул, на котором она сидела, упал на пол. Её рот открылся, глаза расширились, и побежали слёзы. Подняв ко мне руки, они задрожали, пока её губы шевелились, пытаясь что-то произнести. Она качает головой из стороны в сторону, двигаясь в обход стола.
— О, Лана! — говорит она, и, набирая скорость, мы бросаемся в объятия друг друга.
Я цепляюсь за неё с отчаянием и неверием. Этого не может быть. Не могу поверить, что это она. Это какой-то жуткий бред, и я уверена, что в любой момент его развеют. Её руки крепко обняли меня, как и всегда до этого. Её запах наполняет моё нутро. Она пахнет мамой, смесью антибактериального мыла с лёгким оттенком фиалки, её любимого цветка. Я плачу, но слёзы не текут по моим щекам, обезвоживание и откат эписа взяли вверх. Моя грудь содрогается от тяжелых рыданий, но я не могу отпустить её. Я хочу втянуть её в себя.
— Ты жива, — всхлипываю я ей в плечо. — Ты знаешь её, Бейли? Астрид? Пенелопа? — спрашивает Оливия.
Комната взрывается быстрым разговором, но это не имеет ко мне никакого отношения. Моя мама жива и крепко держит меня. Страх, что всё это окажется сном, удерживает меня от того, чтобы отпустить её.
— Я так скучала по тебе, — говорю я ей, пряча лицо в её волосах.
— О, малышка, — говорит она. — Я думала, что потеряла тебя.
Я не знаю, как долго мы стоим так, держась друг за друга, ни один из нас не может и не хочет ослаблять объятия. Её грудь вздымается, её тело содрогается, когда она проливает слёзы. Она хватает меня за плечи и отводит на расстояние вытянутой руки. Её тёмные серые глаза светятся глубоким интеллектом, когда она оценивает каждую деталь.
— Ты больна, — говорит она, и это не вопрос.
— Я в порядке, — лгу я, моя улыбка дрогнула. Её проницательность никогда не была чем-то, от чего я могла спрятаться.
С плотно сжатыми губами она кивает, затем качает головой и снова притягивает меня к себе.
— Позже, — шепчет она. — Прямо сейчас я просто рада снова обнять тебя. Я люблю тебя, моя малышка.
Я и забыла, как приятно находиться в её объятиях. Окутанная безопасностью, чувствуя её безусловную любовь.
— Я тоже тебя люблю, — говорю я.
Глубоко вздохнув и вытерев лицо, я отступаю назад, чтобы оглядеть комнату. Оливия и Далила быстро переговариваются с другими женщинами. Они переговариваются друг с другом в волнении. Висидион и Астарот стоят позади меня и наблюдают за нами. Астарот сосредотачивается на мне, переминаясь с ноги на ногу. Его хвост движется вперёд и назад так быстро, что кажется, что он пытается взлететь. Мама смотрит на него через моё плечо, потом смотрит на меня, изогнув бровь.
— А, да, — говорю я, не в силах встретиться с ней взглядом. — Мама, это Астарот.
— Он один из них, — говорит она.
— Да, — говорю я. — Он змай.
— Что? — она спрашивает.
— И она говорит на их языке, и я думаю, что она трахается с этим! — говорит Далила из-за спины моей матери.
Мои пальцы на ногах сгибаются, когда волна тошноты сжимает мой желудок. Я сердито смотрю на Далилу, но она болтает со скоростью сто миль в час, игнорируя меня. Мама прочищает горло, но я не могу встретиться с ней взглядом.
— Ты хочешь что-то сказать мне, Лана? — спрашивает мама.
Пожимая плечами, глядя себе под ноги и изо всех сил пытаясь справиться с тошнотой, я качаю головой, потом пожимаю плечами.
— Астарот, — говорю я на змае. — Это моя приемная мать.
Я не могу смотреть ни на одного из них. Боже, мне так стыдно, что я могу умереть. Астарот подходит ближе, возвышаясь над моей матерью и мной. Он улыбается, протягивая ей руку. Моя мама берёт его за руку.