ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ
Когда я вошла в салон красоты в отеле, мама встретила меня широкой улыбкой, сказав, что я выгляжу так, словно сияю.
— Я впечатлена, учитывая все, что ты выпила прошлой ночью.
Наш разговор прервался, когда мы разошлись, чтобы сделать массаж и процедуры по уходу за лицом. Когда мы сели пообедать за отдельный столик в спа-салоне, она, наконец, заговорила о Джеймсоне.
— Итак, насколько у вас с Джеймсоном все серьезно? — беспечно спросила она.
— Ну, я знаю его с тех пор, как встретила Луэллу в колледже. Мы все очень сблизились за эти годы и сформировали свои собственные маленькие семейные традиции. Ты же знаешь, я даже провожу с ними праздники, когда не могу приехать домой.
Я решила давать расплывчатые ответы, пока мне не понадобится быть более точной. Может быть, она не стала бы вдаваться в подробности и избавила бы меня от лекции, которая, как я чувствовала, назревала.
— Хм. — Я затаила дыхание, наблюдая, как она жует свой сэндвич, поглядывая на меня, пока обдумывала свой ответ. — Вы кажетесь ужасно близкими для тех, кого считает друг друга семьей.
— Ага. — Это было все, что у меня было, и я запихнула в рот вилку с салатом, чтобы ничего больше не сказать.
— Эвелин, что происходит? Это же просто интрижка? Вот что это такое?
— На самом деле это не интрижка, — пробормотала я. — Для нас все изменилось, когда мы поехали на свадьбу Лу на Ямайку.
— На Ямайку! — крикнула она, прежде чем оглянуться на других гостей и понизить голос. — Это было почти два месяца назад. Это отношения?
Расправив плечи, я посмотрела ей прямо в лицо.
— Ты научила меня никогда не извиняться за свой образ жизни, — напомнила я ей. Я пыталась запомнить это, даже когда она бомбардировала меня своим неодобрением. Мне было двадцать девять лет, и, хотя в подростковом возрасте мы, возможно, и пропустили всю эту возню с бойфрендами, это не давало ей права вести себя так, как будто я была подростком в своих первых отношениях сейчас. — Да. Это отношения. Нам хорошо вместе. Он относится ко мне лучше, чем любой другой мужчина, с которым я когда-либо была. Он уважает меня и мою работу. Разве это так плохо, что я хочу быть с таким мужчиной?
— Эвелин, ты можешь заполучить любого мужчину, которого захочешь. Это не значит, что ты должна с ними что-то продолжать. Продолжение приводит к влюбленности, а влюбленность приводит к душевной боли.
— Слишком поздно, мам. — Мои губы сжались в тонкую линию, потому что я знала, что мои следующие слова разочаруют ее больше всего. — Я люблю его. — Возможно, я и не смогла сказать ему этого в это утро, но позже все изменится. Потому что, сказав это, я немного сняла тяжесть, которая лежала у меня на груди. Сказав это, я сменила хмурый взгляд на улыбку, которая осветила все мое лицо. — Я люблю его. — Я повторила это снова, просто чтобы услышать эти слова вслух.
Она посмотрела на меня с беспокойством, блестевшим в ее глазах. Это было все о чем она когда-либо предупреждала меня, чтобы я этого не делала, а я говорила ей, что сделала именно это. Она посмотрела на меня так, как будто я сказала ей, что у меня диагностирован рак и она вот-вот потеряет своего единственного ребенка. Но, возможно, то, что я влюбилась, было равносильно этому. Она потеряла себя, когда потеряла моего отца. После долгой паузы она наконец открыла рот, чтобы что-то сказать, и я собралась с духом.
— Дамы, вы готовы к педикюру? — спросила жизнерадостная работница, прервав меня в самый подходящий момент.
Я посмотрела на свою маму, пока она приходила в себя, не сводя с меня блестящих глаз. Улыбка женщины стала немного более натянутой, поскольку молчание продолжалось.
Решив спасти нас всех от странного момента, в котором мы, казалось, застыли, я заговорила первой.
— Да, спасибо. Обед был восхитительным.
— Отлично! — она хлопнула в ладоши, выводя мою маму из оцепенения.
Я заставила себя ободряюще улыбнуться маме, прежде чем мы повернулись и были отведены к двум креслам, где нас ждала бурлящая вода. Было легко отбросить все в сторону, когда твои ноги были погружены в рай, а дамы, приставленные к нам, поддерживали беседу.
— Что привело вас, двух прекрасных дам, сегодня в спа-салон?
— В эти выходные у моей дочери был день рождения, и я прилетела навестить ее из Калифорнии, — ответила моя мама более спокойным тоном.
— О, Калифорния! Никогда там не была, — сказала мамина мастерица по педикюру. — Как вы оказались в Цинциннати из Калифорнии?
— Я училась здесь в колледже.
— Она модельер, — с гордостью сказала моя мама.
— Ох, девочка. Я обожаю моду. Бьюсь об заклад, это потрясающая работа, — подхватила дама, работающая с моими ногами.
Разговор продолжался о том, какая одежда им нравится, и кто их любимые дизайнеры. Моя мама продолжала смотреть на меня, улыбаясь от гордости. Когда одна из дам узнала мою работу, у моей мамы немного выпятилась грудь.
— Боже мой. Я заказала один из ваших новых дизайнов с этого сайта на прошлой неделе! Я влюблена в узоры, которые вы использовали. Они такие смелые. — Женщина оторвалась от нанесения верхнего слоя на мои ногти на ногах с широко раскрытыми глазами.
Моя мама наклонилась вперед, как будто делилась секретом с женщиной у ее ног.
— У нее есть возможность поехать в Италию, чтобы работать с топ-дизайнером. Она очень талантлива. — Выпрямившись на своем кресле, она повернулась ко мне лицом. — Я так чертовски горжусь ею.
Но в середине этого заявления мое сердце упало. При упоминании Италии в моей памяти вспыхнуло сегодняшнее утро. То, как руки Джеймсона крепко обнимали меня, а его голова прижималась к моей груди. То, как его слова о том, что я самая талантливая художница, которую он знает, заставили мою грудь раздуться до предела. Или то, как он сказал, что любит меня, заставило мое тело наполниться жаром от потребности сказать это в ответ. Все это окружало меня, когда моя мама смотрела на меня, думая, что я собираюсь принять должность в Италии.
Но, потрогав подвеску, которую он нежно надел мне на шею этим утром, я поняла, что откажусь от нее, но я не знала, как признаюсь в этом своей маме. Но что бы ни случилось, позже этой ночью я окажусь в объятиях Джеймсона. Мы перенесли обед на ужин, чтобы я могла проводить маму в аэропорт и ничего не пропустить. Несмотря на ужас, скручивающий мой желудок, я улыбнулась, представив его руки, обнимающие меня, и его лицо, когда я скажу ему, что люблю его.
***
Я вышла из душа в спа-салоне, обернувшись полотенцем, направилась к своему шкафчику рядом с мамой и начала одеваться. Она подождала, пока полностью оденется, чтобы задать вопрос, который, как я знала, ей до смерти хотелось задать с тех пор, как мы здесь оказались.
— Ты уже позвонила и сообщила им, что принимаешь предложение? Время на исходе, и тебе нужно начинать строить планы относительно своего переезда. — Ее слова были произнесены убежденно, и с надеждой, как будто если она притворится, что нет никаких сомнений, или мужчины, в любви к которому я призналась, не сдерживает меня, тогда это станет правдой.
Я застыла на полпути, застегивая рубашку. Это длилось всего мгновение, но я знала, что она это заметила. Она по-прежнему хранила молчание, ожидая, что я докажу ошибочность ее сомнений. С трудом сглотнув, я попыталась не обращать внимания на то, как сильно колотится сердце в груди. Я сосредоточилась на том, чтобы просунуть пуговицы в отверстия на своей рубашке, и пробормотала себе в грудь:
— Я ее не принимаю.
— Извини?
Я поняла, что она услышала меня, когда подняла голову и встретилась с ее прищуренными глазами.
— Я не принимаю эту должность, — сказала я с большей уверенностью.
Ее ноздри раздулись над сжатыми губами, пока мы пристально смотрели друг на друга. Она ждала, что я изменю свой ответ, а я ждала, когда ее гнев выплеснется наружу. Я никогда не хотела разочаровывать ее, и я знала, что она хотела, чтобы я приняла эту работу, но я не могла уехать из Цинциннати прямо сейчас. Здесь было слишком многое.
— Это из-за него, не так ли? — ее слова были тихими, как будто это было все, что она могла выдавить из себя, потому что, если бы она открыла рот еще немного шире, то выпустила бы бурю эмоций, бушевавшую в ее глазах.
— Нет, мам. Это потому, что я не хочу уезжать из Цинциннати. Это мой дом.
Я отрицала, что это имеет какое-либо отношение к Джеймсону, но то, как он посмотрел на меня и сказал: «Я люблю тебя», было все, что я могла видеть, когда думала об Италии.
— Нет, Эвелин. Ты — это твой дом. Ты — все, что тебе нужно, независимо от того, куда ты идешь.
— Мама, Цинциннати стал моим домом. Мне здесь нравится. Мне нравятся здешние люди.
— Нет. Ты влюбилась, — она выплюнула это слово с отвращением. — Я отказалась от всего ради твоего отца. Я бросила учебу и стала матерью-домоседкой, чтобы поддержать тебя, и посмотри, к чему это привело. — Она ждала, что я отвечу, но я просто стояла, ее слова начали разрушать мою уверенность и вселять в нее сомнения. — Ничего, кроме разбитого сердца. — Она ответила за меня. — Я осталась сломленной и одинокой, не имея возможности поддержать тебя. Мы так тяжело боролись, пока я не смогла снова взять себя в руки.
— Я знаю, мама. Знаю. Но так бывает не всегда.
Я пыталась умолять ее, но воспоминания о том, как я наблюдала, пока она барахталась в своем гневе и боролась с работой на неполный рабочий день, пока не получила степень, обрушились на меня, напомнив о том, почему я нуждалась только в себе.
— Но что, если из этого ничего не получится? А что насчет того, если это не сработает, и ты упустишь эту возможность? Что тогда? — спросила она. — Или как насчет того, когда появится другая возможность? От нее ты тоже откажешься? Насколько ты готова пожертвовать собой ради другого человека?
Я хотела сказать ей, что Джеймсон всегда поддерживал меня. Но непрошеное воспоминание о его изначальном гневе, когда я рассказала ему об Италии, нахлынуло на меня. То, как он попросил меня остаться ради него. Я попыталась оттолкнуть это и ответила на один из ее вопросов о том, что, если это закончится, проигнорировав вторую половину.