42.
42.
КАДЕНС
Я выхожу из-за ширмы для переодевания и замечаю, что на комоде стоит поднос.
Прямо рядом с кисточкой для макияжа.
Мой желудок болезненно сжимается, и я не думаю, что это было желаемым эффектом. На этот раз еда другая. Суши. Вчера это был салат. Завтра, вероятно, будет что-то другое.
— Он сказал мне, что вы должны поесть. — Говорит визажист.
Она робкая, тихая женщина, которая мало говорит.
Я думаю, не приказали ли ей не разговаривать со мной.
Неважно.
Ее молчание меня вполне устраивает.
— Я не голодна.
Я отодвигаю поднос.
Она изучает меня, словно прикидывая, что будет разумнее — разозлить меня, настаивая, или просто пропустить это мимо ушей.
Мои плечи напрягаются.
В этот момент ее пальцы тянутся к кисточке для макияжа.
Я наклоняю лицо к свету, тело оцепенело. Разум пуст. Она наносит на мое лицо жидкость. Пудра. Губная помада. Острые предметы рядом с моими глазами, которые могут ослепить меня.
Я почти желаю этого.
Я не хочу смотреть на себя.
Но она разворачивает мой стул.
Моя реакция такая же, как и с тех пор, как я сюда попала, — никакая.
Есть макияж или его нет...я больше не узнаю себя.
Из коридора доносится знакомый голос. Дверь открывается и впускает крики фанатов. Некоторые из них пришли посмотреть на меня. Большинство - чтобы увидеть Pain & Punishment, новую группу со студийного лейбла Джарода Кросса.
Это не имеет значения.
Ничего не имеет значения.
— Каденс.
Я поднимаю взгляд на зеркало. На меня смотрит красивое лицо. Каштановые волосы. Карие глаза. Сильная челюсть.
— Хантер. — Называю я его имя тем же покровительственным тоном.
— Тебе нужно поесть.
— Я буду есть, когда проголодаюсь.
— Я не видел, чтобы ты притрагивался к еде с тех пор, как мы приехали сюда.
— Я ела батончики в номере отеля.
— Батончики?
Я пожимаю плечами. Самое меньшее, что может сделать Джарод Кросс, — это заплатить непомерную сумму за мои походы в мини-бар.
— Я закончила. — Говорит визажист.
Она смотрит на Хантера и хлопает глазами.
Он не удостоил ее ни единым взглядом.
Я замечаю ее разочарованный вздох и смотрю, как она торопливо выходит из комнаты. Интересно, какой она представляет себе свою жизнь, если бы Хантер действительно отвечал ей взаимностью? Чего она на самом деле хочет от него? Признания того, что он ее замечает? Что она красива? Хочет ли она, чтобы он отвез ее в свой отель? Неужели на этом все закончится? Хочет ли она большего?
Она флиртует с ним каждый день. Неужели она не видит, что он не хочет от нее ничего подобного?
Какая-то часть меня ненавидит ее. Наверное, потому что она напоминает мне меня же.
Интересно, почему мы не можем отпустить людей, вещи, которые не хотят нас возвращать. Или, что еще хуже, которые нам не нужны. Это наша вина? Должны ли мы брать вину на себя?
Я впиваюсь ногтями в ладонь до боли, а потом вдавливаю их еще глубже. Разве я не заслуживаю боли за то, что сделала неправильный выбор?
— Каденс.
Я вздрагиваю и смотрю на Хантера.
Он хмурится, губы сжаты в тонкую линию.
— Ты все время отвлекаешься от меня.
— Ты слишком много говоришь. — Бормочу я.
Его брови напрягаются. Он смотрит на меня так, будто не знает, кто я такая.
Я достаю вуаль, накладываю ее поверх только что сделанного макияжа и протягиваю ему завязки.
Он закрепляет ее на затылке.
— Если бы я знал, что с тобой будет столько проблем, я бы не согласился на эту работу в личной охране.
— Тогда иди домой. — Говорю я.
Я не просила никого следовать за мной в мою собственную версию ада. На самом деле, я бы предпочла побыть одна. От постоянного обеспокоенного взгляда Хантера мне становится только хуже.
— Готово. — Говорит Хантер.
Я поднимаюсь со стула. Глаза Хантера скользят по мне. Если бы я не была так мертва внутри, мне бы, наверное, польстил блеск восхищения.
Художник по костюмам Джарода Кросса сшил для меня черное платье с элегантными блестками и длинной вуалью, которая ниспадает с моей макушки и расходится за пианино, когда я сажусь.
Сзади платье немного более сексуальное, с вырезом, который демонстрирует тонну кожи под вуалью. Есть и соответствующая маска, чтобы скрыть нижнюю часть моего лица.
Когда Джарод спросил меня, что я хочу надеть, я ответила, что это неважно. Когда я выйду в зал, единственное, что я покажу миру, — это мои глаза.
Я замечаю, что Хантер все еще смотрит на меня, и хмурюсь.
— Не пора ли мне выйти на сцену?
— О. Точно.
Он прочищает горло и открывает передо мной дверь.
Я иду с ним по коридору, неся на одной руке кончик фаты.
Хантер шагает в ногу со мной.
— Завтра у тебя выходной в день рождения. Что ты хочешь сделать?
— Ничего. — Бормочу я. Мы уже ближе к сцене. Звуки эпатажной музыки Pain&Punishment наполняют воздух. Басы проникают под кожу и заставляют мое тело вибрировать.
Хантер бросает на меня ругательный взгляд.
— Восемнадцать — это большое число.
— Мисс Сопрано.
Менеджер команды протягивает мне руку.
Я впиваюсь пальцами в его руку и встречаюсь взглядом с Хантером.
— Это просто еще один день.
— Давай сделаем что-то особенное. Сегодня вечером. Мы отпразднуем твой день рождения как следует.
Хантер ободряюще улыбается.
Мои губы остаются плоскими. Мое сердце остается холодным.
Я поднимаюсь на верхнюю площадку лифта.
Когда платформа поднимается, я вижу переполненный зал. Безликие фигуры. Крики, достаточно громкие, чтобы разбить мои барабанные перепонки. Слишком большие и яркие огни.
Я поправляю наушник, радуясь, что у меня есть внутриушной монитор, чтобы я могла слышать себя, когда придет время играть на пианино.
Лидер группы Pain&Punishment какой-то парень, чье имя я забыла сразу, как только он его назвал, жестом указывает мне на место. Прожекторы смещаются, освещая мою голову. Он горячий, как солнце, но я все равно дрожу.
Крики становятся громче. Все, кажется, на взводе, они так напряжены, что я могу отправить их на Луну на ракете.
Я участвую в последнем сете группы.
Грандиозный финал.
Эмоциональный удар.
Так меня назвал фанат, встретивший меня за кулисами прошлой ночью.
И, возможно, я и есть — мировая эмоциональная груша для битья.
Я занимаю место за роялем, пальцы на клавишах. Маска надета.
Не Каденс Купер.
Для них я — Сопрано Джонс.
Я прижимаю пальцы к клавишам. Из рояля вырывается низкая, призрачная мелодия. Ноты слишком темные, слишком опасные, чтобы существовать на свету.
Я склоняю лицо над клавишами, и дикие, жестокие эмоции просачиваются сквозь трещины в моем сердце.
Это прискорбно.
Каждый день я встаю и загоняю свои чувства в клетку. Но они всегда вырываются наружу и убегают в ночь, когда я играю. Это всё музыка. Она отпирает дверь к боли, удовольствию, страху, радости.
Ко всему.
Я в маске, но не могу спрятаться здесь.
Толпа молчит. Они всегда молчат. Слушают. Ждут. Задерживают дыхание, пока я не напомню им, что нужно дышать.
Лидер группы играет на гитаре.
Акустическую. Датч предпочитает электрическую...
Но я не думаю о нем.
Я бью пальцами по клавиатуре. Сердитые удары. Громче. Громче.
Музыка нарастает вокруг меня, питаясь моим гневом. Жадная до боли, которая выползает из моей мелодии.
Публика начинает петь и кричать. Масса тел колышется откуда-то из-за моей спины.
Я не вижу этого. Не слышу.
Мои пальцы опускаются ниже. Все ниже. Пока я не исчерпала все октавы, и клавиш не хватает, чтобы выразить всю глубину моего гнева.
Я поднимаюсь обратно на более высокую октаву и удерживаю аккорд как раз в тот момент, когда песня заканчивается.
Я тяжело дышу, выбиваясь из сил, когда последняя нота затихает. Толпа ревет и скандирует мое имя.
Сопрано! Сопрано! Сопрано!
Участники группы ухмыляются друг другу. Они думают, что это уловка, когда я так переворачиваю свое пианино. Скрытая девушка, с ног до головы покрытая вуалью и маской. Маркетинговый трюк. Билет в один конец, чтобы стать вирусным.
Они не возражают, что я не занимаюсь с ними. Или не разговариваю с ними. Или забочусь о них. Для безымянной группы из реестра Джарода Кросса я — то, что их выделяет.
Лидер поворачивается с гитарой и улыбается мне. Внезапно его изображение исчезает, и я вижу Датча у микрофона, с гитарой через плечо. Светлые волосы в беспорядке. Янтарные глаза расплавленного золота под светом прожекторов.
Он нахально улыбается мне, как в тот вечер, когда вытащил меня на сцену играть треугольник. В тот вечер, когда я сделала первый реальный шаг к преодолению страха перед сценой.
Не смотри на них, Брамс. Смотри на меня.
Моя кожа внезапно становится слишком тугой. Мои пальцы сгибаются на краю фортепианного стола, но я не могу избавиться от поразительно горячей агонии внутри меня.
И я действительно не могу дышать.
Я вскакиваю с рояля.
Мое сердце сжимается так сильно, что становится больно.
Слезы застилают глаза, а потом я двигаюсь.
Лидер группы смотрит на меня.
Барабанщик говорит:
— Куда ты идешь? У нас есть еще одна песня!
Я топаю со сцены.
Хантер уже рядом. Он накидывает на меня пальто. Он обнимает меня за плечи. Если он и видит слезы, текущие по моему лицу, то не говорит об этом.
Меня уводят в гримерку, где я переодеваюсь в обычную футболку и джинсы. Хантер выводит меня из частного шоу и усаживает в черный автомобиль.
Украшенные к Рождеству здания за окном превращаются в сплошное пятно огней, тумана и бетона. Наконец-то немного расслабившись, я достаю телефон и пролистываю сообщения.
Ви: Я сегодня была у нашей квартиры. Мамы по-прежнему не видно. Может, позвонить в полицию?
Я чуть не фыркнула. Позвонить в полицию и сказать им что? Что наша мама, которая умерла, вернулась к жизни и пропала?
Я отправляю Ви ответ.
Не волнуйся. Скорее всего, с ней все в порядке.
Другое сообщение от Бриз.
Бриз: Отправляю пораньше, так как ты опережаешь нас на пять часов. С днем рождения лучшую подругу в мире.
В сообщении есть эмодзи с поцелуями и видеоколлаж, на котором мы с Бриз вместе.