— Ты ведь не причинишь ей вреда, правда?
Мои слова повисают в комнате. Воздух напряжен настолько, что может разорваться на две части.
На его губах появляется тонкая, жестокая улыбка.
— Тогда сыграй для меня. — Говорит он. Даже не повышая голоса, он говорит властно. — И, может быть, я пощажу тебя.
— Кто ты такой, черт возьми, чтобы указывать мне, что делать? — Рычу я.
— Ты не можешь, не так ли?
Я смотрю на него.
Он дотрагивается пальцем до моего уха, а затем проводит им по губам.
— Если ты будешь тратить мое время, Кейди, наказание будет более суровым.
Я дрожу, но не знаю, от чего: от гнева, отчаяния или желания. Знаю только, что не могу позволить ему победить.
Отбив его руку, я со злостью бросаюсь к пианино, подтаскиваю под него скамейку и сажусь. Мои пальцы нащупывают клавиши. Я начинаю опускать руки, но они останавливаются прямо над черно-белой кроватью, как будто над пианино есть защитное стекло.
Мой разум кричит, чтобы я играла.
Но мое тело блокируется.
Здесь нет толпы, Каденс. Ты можешь это сделать.
Мои руки отказываются двигаться.
Горло сжимается.
Невидимые пальцы паники скользят по моим плечам и впиваются когтями в спину. Глаза закрываются, дыхание становится поверхностным, когда воспоминания, которые я держу взаперти, подкрадываются ко мне.
Играй, детка, звучит в моей голове мамин голос. Играй для хороших людей.
Сердце колотится в ушах.
Я вижу их.
Чувствую запах.
Вонь немытых тел. Извивающиеся конечности. Иглы, вонзающиеся в бледные вены.
Я открываю рот, не в силах вздохнуть.
Там все. Как будто открываешь банку с сочащимися, корчащимися червями.
Темное логово. Безнадежные лица.
Их оцепеневшие глаза.
Их тела больше не принадлежат им.
Некоторые из них голые. Некоторые из них — дети.
Мои глаза закатываются обратно в голову.
Черные точки застилают мне зрение.
Прежде чем я успеваю положить палец на пианино, гравитация тянет меня вниз, к земле.