Глава 2. По мальтузианским и другим причинам, очень плохо
В 1798 г. Томас Роберт Мальтус (1766-1834), англиканский священник, увлекавшийся экономикой, был раздражен экстравагантными и антиклерикальными заявлениями французских революционеров и их британских союзников о том, что наступил новый день без религии, день, переполненный утопическими обещаниями. "Блаженство было в тот [французский] рассвет быть живым", - пел Уильям Вордсворт, - "Но быть молодым - это рай". На что преподобный Мальтус ответил: "Чушь".
Мальтус впервые взялся объяснить, почему обогащение бедных к тому времени так и не произошло и почему, согласно логике только что изобретенной и ранее оптимистичной политэкономии, даже скромное обогащение не произойдет никогда, особенно при наличии Закона о бедных, субсидирующего бедность, если люди не примут так называемые "превентивные меры" по ограничению роста населения, которые стали называть "контролем рождаемости"¹. Даже они, по его мнению, мало что дадут среднему человеку. В первом, 1798 г., издании "Очерка о принципе народонаселения" (более поздние издания были менее пессимистичны, но именно первое издание на протяжении двух столетий владеет умами людей) Мальтус утверждал, что причиной бедности людей со времен пещер является не божественная злость или королевская добыча, а человеческая сексуальная распущенность и непоправимый экономический дефицит - то есть первородный грех, потеря Эдема и все наше горе.
Вплоть до 1798 года Мальтус первого издания был прав. Правило нулевой суммы. Как сказал за двенадцать лет до этого вдохновитель Мальтуса Джозеф Таунсенд, "в ходе развития общества выяснится, что некоторые должны нуждаться, и тогда вопрос будет заключаться только в следующем: Кто больше достоин страдать от холода и голода - блудный или предусмотрительный?"³ Таунсенд на основе моделей животных (которые впоследствии вдохновили Дарвина, а не Мальтуса) утверждал, что "количество пищи... регулирует численность человеческого рода". А количество пищи, как до сих пор считают некоторые современные мальтузианцы, было строго ограничено. Принцип народонаселения", как его называли классические экономисты начала XIX века, позволял большинству наших предков со времен пещер жить на эти 3 доллара в день, а многим и того меньше. В трущобах Эдо или Калькутты они спали на циновках на улице. Люди бродили по вельду, глуши или джунглям. В Неаполе, Глазго или Гуандуне они были голодны, теснились в трущобах. Они неделями лежали больными на соломенной подстилке. Они умирали молодыми, невежественными, но умными, жестокими, но сильными.
Средний доход редко превышал 3 доллара в день, и всегда временно, потому что улучшение происходило медленно, а не в бешеном темпе после 1800 года. Здесь один улучшатель мог придумать новое применение железу или римским дорогам, там другой мог придумать новое применение углю или бухгалтерскому учету. Но эти усовершенствования были слишком малы, чтобы поднять доходы и, что самое удивительное, снизить рождаемость. Снова и снова рост населения и, как следствие, уменьшение отдачи давали время на то, чтобы превзойти слишком медленное накопление новых идей. Как недавно отметили экономические историки Нико Фойгтлендер и Ханс-Йоахим Вот:
В мальтузианской экономике гонка между технологиями и численностью населения - это черепаха против зайца: технологические изменения почти никогда не могут расти достаточно быстро, чтобы преодолеть пагубные последствия роста населения. Та же логика применима и к институциональным улучшениям. Они, как и технологический прогресс, тоже могут улучшить соотношение между ресурсами и продукцией, но крайне маловероятно, чтобы институциональные улучшения опережали способность человеческой популяции к росту.
Они отмечают, что до 1800 г. средний темп улучшения жизни никогда не превышал половины процента в год, а по данным экономиста Одеда Галора, скорее одной десятой процента, что дает в лучшем случае 64% роста за столетие. Но население могло расти со скоростью 3% в год, что составляет 1800% за столетие. У черепахи не было ни единого шанса.
На инженерном языке 3 долл. в день плюс-минус 2 долл. были "гомеостатическим равновесием" и работали так же, как ваш термостат. Средний доход в былые времена мог иногда подниматься чуть выше 3 долларов, как это происходило в Голландии и Британии в период их коммерческой экспансии в эпоху раннего модерна или во многих других странах мира, когда внезапно появился картофель из Нового Света. Но вскоре этот рост привел к тому, что женщины стали рожать больше детей, и больше детей выжило, чтобы иметь своих детей. Например, в Ирландии в то время, когда Мальтус писал свои работы, наблюдался такой рост населения, подпитываемый (на самом деле) сытной ирландской диетой из молока и картофеля. В конце концов наступил голод 1845-1850 гг.
Чего не мог знать Мальтус 1798 г., учитывая ущербность социальной статистики его времени, так это того, что падение рождаемости во Франции предвещало демографический переход к меньшим размерам семьи; или, более того, что в самой Великобритании недавний быстрый рост населения без резкого падения заработной платы уже предвещал достаточно быстрое улучшение положения благодаря новым идеям лесопилок и сеялок и колонизации за границей, чтобы компенсировать уменьшающуюся отдачу.
Обычная история заключалась в том, что предложение труда росло слишком быстро, что с ростом заработной платы росла и рождаемость, а затем через поколение или два, в соответствии с мальтузианской логикой вхождения в экологическую нишу в мире убывающей отдачи, реальная заработная плата снова опустится до уровня прожиточного минимума, до 5, 3 или даже 1 доллара в день. Так работают отношения хищник-жертва. Если лисы могут свободно заходить в места, где временно много кроликов, то в конце концов лисы убьют и съедят столько кроликов, что отдача от охоты упадет, и новая, чрезмерно разросшаяся, откормленная популяция лис будет отброшена на прежний уровень голодом и, особенно, бесплодием.
Так было и с людьми, охотящимися за землей, или с одной ненадежной культурой, как, например, картофель в Ирландии: "The praties they grow small over here. / Мы копаем их осенью / И едим их с кожурой и всем / Здесь". Возможно, британская некомпетентность и давний британский злой умысел, направленный на защиту британских интересов от ирландской конкуренции, усугубили Gorta Mór, Великий голод. Но несомненно, что при необузданной ирландской рождаемости - изначальном мальтузианском грехе - численность населения превысила пропускную способность Ирландии. Урожай уже неоднократно был неурожайным, начиная с 1739 года. Мокир и О Града показали, что до 1845 г. 50-процентный неурожай картофеля обычно означал лишь голод свиней (именно поэтому горцы, которые в основном занимались скотоводством, переживали голод лучше, чем жители низменностей, полностью зависящие от полевых культур: если урожай, который ели или продавали горцы, не удавался, их свиньи или скот служили для хранения ценностей и пищи). Однако во время Великого голода неурожай составлял 90%, и люди тоже голодали. В конце 1840-х годов один миллион из восьми миллионов жителей Ирландии умер от голода и болезней. Еще миллион - особенно те, у кого были деньги или родственники, живущие за границей, - бежали в Бостон или Ливерпуль, в Канаду или Чили. Численность ирландского населения так и не восстановилась до уровня 1845 года, если не считать десятков миллионов ирландских потомков, живущих в богатых землями зарубежных странах, как, например, семья моего отца. Мальтус подтвердился.
Уменьшающаяся отдача от труда, приложенного к фиксированной земле, всегда будет приводить к гибели, говорил Мальтус в 1798 году. Эта идея была с мрачным энтузиазмом воспринята другими классическими экономистами, такими как Давид Рикардо и Карл Маркс. Правда, Мальтус в более поздних изданиях, начиная с 1803 г., как утверждает историк экономической мысли Росс Эмметт, считал, что рациональное ограничение деторождения может позволить некоторый скромный рост доходов. "Биологию никогда нельзя было победить, - пишет Эмметт, - но в правильном институциональном контексте разум мог прервать ее карьеру". На какое-то время так оно и было. Но классические экономисты пришли к убеждению, что скоро наступит конец завоеваниям, "стационарное состояние". По словам Энтони Уотермана, "в первом "Очерке" Мальтуса (1798 г.) дефицит земли занял центральное место, и так началась столетняя мутация "политической экономии", оптимистической науки о богатстве, в "экономику", пессимистическую науку о дефиците"⁹.
И в самом деле, исторически убывающая отдача в неглобализованном мире в прошлом была мощной империализацией, причем именно таким мальтузианским способом. Когда в период с 1000 по 1350 г. н.э. население Европы выросло в два раза, реальная заработная плата упала на треть. (Вспомним, что за более короткий период после Мальтуса население не просто удвоилось, а выросло в семь раз). После "черной смерти" 1348-1350 гг. и ее повторений, в результате которых численность населения во многих местах сократилась на треть или половину, реальная заработная плата сельскохозяйственных рабочих выросла вдвое. Но когда к 1600 г. численность населения восстановилась, реальная заработная плата в Европе снова упала, вдвое по сравнению с предыдущим пиком. Время Данте и, после двух веков подъема и одного тяжелого падения, время Шекспира были двумя низшими точками в том, сколько хлеба мог купить простой европеец на свою зарплату. Вспомните Индию и Китай в их худшие эпохи, когда кули тянули рикши, как когда-то носильщики в Италии и Англии перевозили богачей в креслах-седанах.