Шэнь И ворвался в палатку Мастера Чэня только для того, чтобы случайно обнаружить, что мастер в белом уже был соответствующим образом одет, как будто он ждал прихода Шэнь И. Увидев его, Чэнь Фэйюнь не удивился:
–Я говорил не только о еде, я говорил, что он должен это переварить... Пошли, я проведу еще одну акупунктуру, тц, это просто лечение симптомов, а не корня причины.
Шэнь И первым выбрался из палатки и укрыл Мастера Чэня от ветра и снега. Внезапно он обернулся и тихо спросил:
–А что, если через три дня…
Чэнь Фэйюнь сделал паузу и выдохнул холодный воздух:
–Тогда, генерал, боюсь, вы должны простить мне отсутствие способностей и знаний.
Сердце Шэнь И упало.
Три дня спустя Гу Юню, внешне сговорчивому пациенту, не стало лучше. Его тело стало заметно худым, как будто его дух истощился. Еще более пугающим было то, что все что говорили другие, было бесполезно. Он был глух в своем собственном мире, и никто не мог до него достучаться.
Вечером третьего дня, когда охранник со слезами на глазах снова принес еду, Гу Юнь наконец наклонил голову, чтобы избежать его.
Охранник готов был заплакать; он посмотрел на входящего Шэнь И в растерянности.
Гу Юнь немного приподнял шею, улыбнулся молодому охраннику и покачал головой — твой суп с лапшой очень ароматный, но после постоянный метаний и рвоты, у меня слишком болит горло, что я не могу больше его глотать.
–Все в порядке, выйди первым.
Шэнь И взял тарелку с супом, накрыл ее, поставил на маленькую плиту с одной стороны, помахал рукой охраннику, затем вынул из груди люлицзинь и надел его на переносицу Гу Юня.
Холодный металлический каркас раздражал, и Гу Юнь немного протрезвел. Через какое-то время он набрался сил, чтобы жестикулировать ему: «В чем дело?»
Шэнь И какое-то время стоял на месте с запутанным взглядом и, наконец, как будто он принял решение, вынул из рук письмо:
–Ответ из столицы, ты...
Они вдвоем наполовину уговаривали и наполовину лгали Чан Гэну, покидая поместье Аньдинхоу. По дороге Гу Юнь рвал себе волосы, но не мог придумать, как уговорить мальчика. Он просто заставил Шень И написать ему от своего имени, затем сделал копию и отправил обратно.
Чан Гэн ответил.
Дитя бывшего императора Юаньхэ и северных варваров.
Причина, по которой Чан Гэн жил в изгнании и вырос в городе Яньхуэй, заключалась в том, что его мать сделала его отца козлом отпущения за тридцать мертвых варваров, напавших на Черный Железный Лагерь.
Сквозь люлицзинь Гу Юнь бесстрастно посмотрел на Шэнь И. Через мгновение он сказал:
–...Уходи.
Шэнь И поджал губы, положил свиток для писем на изголовье кровати, затем распрощался, но, сделав несколько шагов, не удержался и обернулся:
–Цзыси, ты…
Ему ответил звук – Гу Юнь швырнул свиток с письмом на землю.
Шэнь И подозревал, что сделал глупый шаг, он собирался пойти к доктору Чэню, чтобы узнать, есть ли у него другой выход. В палатке маршала царила гробовая тишина, в которую не мог проникнуть даже порыв ветра.
Гу Юнь облокотился на изголовье кровати, его тело было почти выдолблено из-за серьезной болезни. Казалось, он внезапно упал со скалы. Последние двадцать лет он находился по ту сторону пропасти, ему казалось, что он уже прошел через нее. Кто бы мог подумать, что сейчас, оглядываясь назад, это было вне досягаемости.
Он взглянул на катящийся по земле свиток – полмесяца назад он все еще очень ждал этого ответа. Его маленький Чан Гэн просто радостно поздравил его с днем рождения накануне, а на следующий день он ушел, не попрощавшись.
Этот ребенок слишком много думает, ему должно быть очень больно.
Рука Гу Юня была настолько тонкой, что на ней оставался только один слой кожи, на поверхности которого были видны вены.
«Шилю, прими лекарство!»
«...Не двигайся. Будь осторожен, чтобы не обжечься горячей кашей!»
«Ифу, ты для меня лучший человек на свете».
«Я не пойду, я должен практиковаться в фехтовании! Если ты плохо освоишь свои навыки, кто позаботится о тебе в будущем?»
«Ифу, пожалуйста, не входи, пока не доешь лапшу».
В этой миске с лапшой, которая была сварена до состояния пасты, была яичная скорлупа, похожая на миску, которую Шэнь И только что поставил на плиту.
Печь медленно поджаривала дно чаши, и тонкий запах лился из щели, как в шестнадцатый день первого месяца, в тихий и леденящий холод столицы, чаша, приветствовавшая его у дверей.
Грудь Гу Юня несколько раз сильно вздымалась. Внезапно он попытался встать, но его мягкие колени потянули все его тело к земле. Он занес в палатку Гэфэнжэнь, чтобы использовать его в качестве костыля, и приподнялся, схватившись за катящийся далеко свиток. Руки его, лишенные силы, сильно тряслись, только через некоторое время ему удалось ее открыть.
«Уважаемый Ифу, с тех пор, как ты уехал, в этой большой столице у меня нет родственников ни дальних, ни близких, меня сопровождает только часть твоей брони, с которой я могу поговорить для утешения...»
Вокруг меня ничего не осталось, кроме части твоей наплечной брони.
Цветок сливы в поместье вот-вот увянет. Надеюсь, вы видели цветок перед отъездом. В противном случае его устлия будут напрасны еще год. Даже если он будет цвести каждый год, он не будет таким, как этот.
Военных дел на северо-западе предостаточно, я не должен часто писать, чтобы вас беспокоить?
Вы, должно быть, очень заняты, возможно, вы не скучаете по мне... Но я другой.
Столица так одинока. Мне не по кому скучать, кроме тебя.
Руки Гу Юня не могли удержать легкую бумагу для писем, Гэфэнжэнь упал на землю с «удушающим» звуком. Вибрация металла распространилась далеко, испуганные охранники вбежали один за другим.
Той ночью Гу Юнь вытерпел боль и выпил миску супа с лапшой с запахом крови. Его больше не рвало.
Предсказание Мастера Чэня было очень точным. Через три-пять дней он мог вставать с кровати и ходить. Через полмесяца он полностью выздоровел. Гу Юнь похоронил здесь секрет северной границы вместе с состоянием своих хрупких костей.
Отныне его легкомысленная юность осталась позади; он вырос, став неуязвимым.
Огромная армия двинулась на запад, покрытая дымом и пылью, за тысячи миль.