Глава 6
Трахни…. меня на праздник
Джексон
Я почти выношу такую Эмму. Расслабленная, менее напряженная, менее болтливая. Каждый раз, когда она открывает рот, чтобы вести себя как маленькая грубиянка, мне хочется поставить ее на колени и засунуть в этот рот свой член.
Я ничего не могу с собой поделать, и, сидя так близко к ней, когда в камине потрескивает пламя, и комната тускло освещена, я сосредотачиваюсь на всех неправильных вещах. На чем, как я знаю, мне не следует концентрироваться, но задача кажется невыполнимой.
― Ладно, это начало. План. Мы встречаемся в мэрии, измеряем площадь, смотрим, что мы можем использовать для проведения вечеринки. И вето на ужин из пяти блюд. Понятно. ― Пока она говорит, она ставит галочки в своем списке дел. Идеальные маленькие галочки, не то чтобы я ожидал чего-то меньшего. ― Теперь нам нужно определиться с темой, чтобы более детально продумать оформление, еду и развлечения, ― говорит она, откладывая блестящую ручку, чтобы взять пиво и сделать долгий глоток.
Так мы и проводим следующие тридцать минут, обсуждая этот ее «план», время от времени подкалывая друг друга, когда представляется возможность, и каким-то образом оказываемся так близко, что при каждом движении задеваем друг друга.
― Боже, здесь столько чертовых СТИКЕРОВ, что я даже не успеваю за ними следить. ― Я стону, смахнув одну из пряничных записок со стола. ― А это? Ледяная скульптура? Нет, Эмми. Ни в коем случае.
Она усмехается, выхватывая стикер у меня из рук с неженским фырканьем.
― Ты невозможен, ты ведь понимаешь это? Ледяная скульптура ― это стильно, и не трогай мои стикеры, пожалуйста ― они разложены именно так, как мне нужно.
Я ухмыляюсь, наклоняюсь и смотрю на нее.
Я беру со стола еще один стикер и зажимаю его между пальцами. Мы уже так близко, что я чувствую ее дыхание на своих губах.
― Упс.
Ее взгляд прищуривается, а бровь выгибается дугой, и моя ухмылка расширяется, когда она пытается выхватить его у меня из рук. Я держу его высоко над ее головой… просто вне досягаемости.
Мы находимся в молчаливом противостоянии, и я получаю от этого слишком большое удовольствие.
Я не могу сказать, кто из нас двинулся первым, но внезапно мы оказались друг на друге, мои руки вцепились в ее шелковистые волосы, и я притянул ее к себе уничтожая оставшееся расстояние, запечатывая свои губы ее губами и пробуя пиво на языке. Ее руки скользят по моему затылку, а затем она забирается ко мне на колени и усаживается прямо на мой уже ноющий член, всхлипывая при этом.
Черт, как бы я ни притворялся, что ненавижу эту девушку, я хочу ее. Очень сильно.
Я хочу быть тем, кто лишит ее жесткого, чопорного фасада, оставив ее мягкой и податливой под моими мозолистыми руками.
Я провожу пальцами по участку кожи, выглядывающему из-под поднявшегося свитера, и по ее позвоночнику пробегает дрожь. Для той, кто так много времени проводит, притворяясь, что ненавидит меня, она так чертовски отзывчива на мои прикосновения.
Ее бедра двигаются на моих коленях, ее ногти впиваются в кожу головы, пытаясь притянуть меня еще ближе к себе, ее губы сражаются с моими в поцелуе, который я ощущаю каждым нервным окончанием своего тела. Я пытаюсь быть джентльменом, чего она, похоже, ждет от меня, но я не такой.
В том, как я хочу ее трахнуть, нет ничего джентльменского. Нет ничего джентльменского в том, что я хочу с ней сделать.
Снять с нее одежду, поклоняться ее телу языком и наказать ее за то, какая она грубиянка, ― чтобы на ее заднице краснели отпечатки моих рук.
Скользя руками выше по ее спине, я прижимаю ее к себе, раскачивая ее бедра на своем члене, пока мы оба не задыхаемся. Сплетение языков и зубов. Это неистово, и в этом нет ничего элегантного, в отличие от всего, что я когда-либо знал об Эмме Уортингтон.
Ее язык проводит по моей нижней губе, прежде чем она захватывает ее между зубами и оттягивает, в то время как ее пальцы пробираются под ткань моей рубашки, проводя по плоскости моего живота. Мышцы сокращаются под ее прикосновениями, и я в две секунды готов сорвать с ее тела то, что, как я уверен, является чем-то нелепо дорогим, и трахнуть ее прямо здесь, на этом полу.
Когда мои пальцы задевают кружевную бретельку ее бюстгальтера, она отстраняется и смотрит на меня тяжелыми, полными желания глазами, обрамленными густыми темными ресницами.
Пока мы смотрим друг на друга, тяжело дыша, я практически вижу мысли, проносящиеся в ее голове.
― Черт. Что мы делаем? Мы не должны этого делать. ― Она пытается сползти с моих коленей, но я бью ладонью по ее попке, слегка покачивая ее, и она со стоном откидывает голову назад, а ее пальцы впиваются в мой живот. Наклонившись вперед, я снова захватываю ее губы, погружаясь в ее рот и показывая ей, почему мы должны заниматься именно этим.
К черту вражду, к черту то, что мы должны ненавидеть друг друга, к черту все, что не здесь и не сейчас. Меня всегда тянуло к ней, даже если она сводила меня с ума, как никто другой, но то, что мы были вынуждены быть вместе последние два дня, заставило меня хотеть ее еще больше. От этого никуда не деться, так что к черту.
О последствиях мы будем беспокоиться позже.
Оторвав свои губы от ее губ, я провел ими по ее челюсти до шеи, где присосался к чувствительному месту под ухом.
― Именно поэтому мы и должны это сделать, Снежинка.
Она стонет, когда я провожу зубами по ее коже, покусывая, пока она извивается.
― Но мы же ненавидим друг друга, ― задыхается она, снова запуская руки в мои волосы и дергая. Сильно.
Да, черт возьми, я знал, что в этой девушке есть нечто большее, что скрывается под ее личиной святоши.
― Я никогда не говорил, что ненавижу тебя. На самом деле… ― Я просовываю руки под свитер, провожу ладонями по ее животу, поднимая мягкую ткань все выше и выше, обнажая светло-розовое кружево лифчика и выпуклости ее груди. На центральной застежке бюстгальтера болтается крошечное золотое сердечко. ― Кажется, мне все это чертовски нравится.
Я держу их в ладонях, сжимаю и сдвигаю, а большим пальцем провожу по твердому камешку ее соска.
― Мы… не должны. ― Она едва успевает произнести эти слова, как я провожу языком по краю кружева. ― Мы… ― Даже протестуя, она гладит мой член.
Отстранившись, я смотрю на нее. ― Как насчет того, чтобы побеспокоиться о том, что нам не следует делать, позже? Очевидно, что нас тянет друг к другу, и нам хорошо вместе. Мы взрослые люди, Эмма.
У нее перехватывает дыхание, когда я произношу ее имя вместо многочисленных прозвищ, которые я использую только для того, чтобы досадить ей.
― Одна ночь. Это все, чего я хочу.
Она моргает в ответ, в ее взгляде мелькает нерешительность, но в конце концов она кивает.
― Одна ночь. И мы больше никогда не будем говорить об этом. Мы сделаем вид, что этого никогда не было.
Звучит так, будто она пытается убедить себя, но я лишь пожимаю плечами, мои губы изгибаются.
― Конечно, Снежинка. Мы можем вернуться к тому, что ненавидим друг друга… завтра.
Кивнув еще раз, она слегка откидывается назад, опуская свитер, но я поднимаю руку, чтобы остановить ее.
― Не прячься от меня. ― Наклонившись вперед, я смыкаю губы вокруг тугой вершинки, скрытой под бледно-розовым кружевом. Этот цвет дополняет ее бледную, кремовую кожу, и мне хочется оставить на ней следы, присвоить ее. Маленькое напоминание о том, что после сегодняшней ночи никто не сможет заставить ее почувствовать то, что дал ей я, даже если она захочет снова возненавидеть меня, когда эта ночь закончится.
― Не командуй мной… ― Я прижимаюсь губами к ее губам, заставляя ее замолчать, наши языки сталкиваются в испепеляющем поцелуе, который стирает все нахальство с ее маленького грубого рта.
Черт, я хочу отшлепать ее, оставить следы на ее восхитительной попке. Мои руки опускаются вниз, чтобы сжать ее, когда я легко поднимаю ее и иду к плюшевому ковру перед потрескивающим камином. Достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, но достаточно далеко, чтобы не чувствовать дискомфорта.
Ее светлые волосы разметались по плечам, губы покраснели и припухли от наших поцелуев, а на щеках появился восхитительный розовый румянец.
Она чертовски красива.
Я не даю ей ни секунды на раздумья или сомнения. Я просто раздвигаю ее бедра и оказываюсь между ними, дергаю за свитер, пока он не оказывается на ее голове и не отбрасывается в сторону.
Наклонившись вперед, я нежно прижимаюсь губами к изгибу ее декольте, в то время как ее пальцы вплетаются в волосы на моем затылке, прижимая меня к ее груди, и с ее губ срывается стон желания.
Звук, который я запомнил и планирую слышать сегодня снова и снова.
Мои пальцы проникают под кружевные чашечки, оттягивая одну из них вниз и открывая нежно-розовый сосок, который лишь на тон темнее ее губ. Я подношу к нему губы, провожу зубами по вершине, затем всасываю его в рот и отпускаю с хлопком.
― Джексон…, ― стонет она, притягивая мою голову назад, когда я приподнимаюсь, и мои глаза блуждают по ее груди. ― Пожалуйста.
Никогда в жизни я не думал, что Эмма Уортингтон будет умолять меня о чем-либо, не говоря уже о том, чтобы быть подо мной.
Я просовываю руку под нее и расстегиваю лифчик, бретельки свободно спадают по рукам, когда я снимаю его, оставляя ее обнаженной до пояса.
На секунду я застываю от этого зрелища.
Она распростерлась передо мной, светлые волосы разметались вокруг нее, как ореол, сияющий от пламени камина, бледно-розовые соски затвердели, превратившись в маленькие тугие пики, которые так и просятся, чтобы их пососали и покусали. Она жаждет моего члена. Моего языка на ней.
В жизни есть лишь несколько вещей, которые, по моему мнению, могут поставить меня на колени, и я без сомнения знаю, что это одна из них.
Эмма Уортингтон ― одна из них.
Ее руки тянутся ко мне, торопя меня, и я качаю головой.
― Если у меня с тобой будет только одна ночь, Эмма, то я использую каждую чертову секунду, ― говорю я, проводя языком по ее соску. ― Не торопи меня. Дай мне полюбоваться тобой. ― Мой голос хриплый от желания, и я не упускаю из виду, как она извивается подо мной, когда я говорю.