Глава 12
В таверне "Дикая Охота" Бен, облокотившись на каминную полку, наслаждался происходящим.
Сидя на соседнем стуле, Эмма пела для толпы, аккомпанируя себе на гитаре, которую подарил ей Бен.
Бен усмехнулся, увидев недовольное выражение лица Козантира. Принять у себя барда было блестящей идеей, но он, очевидно, думал только о пользе для Даонаинов, а не о том, как местные жители будут стекаться в таверну за новым развлечением. Типичный кот—оборотень, Калум ненавидел толпы.
Слишком плохо для него. Слух разошелся, и, хотя это было первое выступление барда в четверг, все столики были заняты. Вдоль стен выстроились люди. Даже игроки в бильярд остановили игру, чтобы послушать.
Оборотни и люди были очарованы. Он улыбнулся, когда она плавно перешла к другой песне — более непристойной, от которой таверна закачалась.
Бен понял. Ее песни проникали достаточно глубоко, чтобы вызвать слезы, прежде чем смыть боль начисто и успокоить. Ее нежность и энтузиазм тронули всех, кто слушал.
У Эммы было много любви, которую она могла подарить. Пройдет совсем немного времени, и у нее появится спутник жизни. Черт возьми, любой мужчина гордился бы тем, что заботится о ней, защищает ее и лелеет.
Однако — это будет не Бен. Не может быть, не должен.
Эмма была всего лишь маленькой черной медведицей, а не гризли, и его детеныши все равно были бы слишком большими, чтобы она могла благополучно родить. Его печаль окутала все вокруг. За последние несколько недель они с Минеттой показали, чего ему не хватает в жизни. Он хотел себе вторую половинку. Хотел разделить ее со своим братом и понаблюдать, как ее формы округляются, вынашивая их отпрысков. Хотел быть окруженным любовью и заразительным смехом детенышей.
Покачав головой, он отбросил сожаления в сторону и сосредоточился на музыке.
Эмма закончила одну песню и перешла к гимну Матери. Люди вокруг таверны, казалось, едва дышали, когда дух Богини замерцал в воздухе.
Когда песня закончилась, Эмма откинулась на спинку стула, успокаивая слушателей медленными переборами на гитаре и мягким напевом. Наконец, она заговорила:
— Спасибо за внимание. Пусть материнская любовь всегда освещает ваш путь, пока вы не вернетесь домой в целости и сохранности.
Когда зал наполнился аплодисментами, ее торжественное выражение лица смягчилось улыбкой, а в голосе ясно слышалось удивление.
— Спасибо.
Несколько человек подошли к ней поговорить. Собралось еще больше. Глаза Эммы расширились, и она откинулась на спинку стула.
Райдер сказал, что медведица прожила в одиночестве три года. Три гребаных года. Таверна, заполненная людьми, должно быть, ошеломляет.
Бен встал у нее за спиной. Перекрывая шум, он тихо сказал:
— Отличная работа, бард. — Положив руки ей на плечи, он зарычал так громко, что близстоящие люди — даже нелюди — сделали шаг назад.
Лучше.
— Бен, — упрекнула она, оглядываясь через плечо.
Он сжал ее плечи и почувствовал, как ее напряжение ослабло, а затем с удовольствием погладил только что окрепшие мышцы. Она быстро поправлялась, набирала вес и мышечную массу. Погода прошлой зимой была холоднее, чем обычно, и она упомянула, что впадала в спячку в самые худшие месяцы. Впадала в спячку. Клянусь Богом. Даже его отец—параноик никогда не впадал в спячку. Оборотни редко это делали. Самки — никогда.
Изоляция Эммы, по какой бы то ни было причине, осталась в прошлом. Она выглядела счастливой, что удовлетворяло его защитные инстинкты, и ее изгибы округлялись, что привлекало другие стороны его натуры. У нее было прекрасное тело, к которому он жаждал прикоснуться. С каждым днем росла потребность исследовать ее мягкость, ее изгибы, ее запах.
Она все чаще позволяла ему прикасаться к себе.
Ему действительно не следовало прикасаться к ней таким образом, чтобы заявить на нее права перед кланом — молоденькая и невинная, она, вероятно, думала, что он просто проявляет дружелюбие, — но мужчины в зале обратили на это внимание.
Хорошо.
Пока она отвечала на вопросы, Калум пробирался сквозь толпу с бокалом красного вина в руках. Передав ей бокал, он опустился на корточки — неожиданная любезность со стороны Козантира.
— Отличный вечер, бард, — тихо сказал Калум. — Мне понравился ваш выбор. «Месть волка» всегда была одной из моих любимых.
Когда Эмма улыбнулась от удовольствия, Бен сказал:
—Да, мелодия была хорошей. Я тоже люблю истории Ронвены.
— Истории Ронвены были моими любимыми, когда я была маленькой. — Она нахмурилась, глядя на темное вино в бокале. — Но эти истории, возможно, слишком оптимистичны. Учить наших детенышей тому, что мир справедлив, может оказаться ошибочным суждением.
Очевидно, она усвоила, что мир несправедлив, и, судя по печали в ее голосе, урок оказался болезненным. Что, черт возьми, с ней случилось? Очевидно, Козантир не собирался расспрашивать ее дальше. Бен мог давить, как это делал Райдер, но, клянусь рогами Херне, он хотел, чтобы она ему доверяла. Добровольно поделилась своим прошлым.
— Оптимистично? Если вы рассматриваете только один момент времени, пессимизм может быть оправдан, в зависимости от этого момента, — сказал Калум. — Однако я не рассматриваю события как сбалансированные по набору шкал в один конкретный момент. Наша жизнь течет, как река через горный хребет, то шумно несущаяся, то тихо. Разлив по берегам за один сезон, едва заметный ручеек во время засухи. И в конце концов каждая капля воды возвращается в океан, который дал ей жизнь.
Он похлопал ее по здоровой ноге. — Существует равновесие. Однако во время бушующего весеннего паводка трудно вспомнить, как спокойно листья будут плыть по неторопливому течению.
Ее улыбка была грустной.
— Это правда.
Калум встал.
— Я попрошу кого—нибудь отвезти вас домой, когда вы будете готовы.
— Я...
— Я отвезу ее домой, — сказал Бен.
— Нет, Бен, — возразила она. — Я могу сама.
Проигнорировав ее протест, Калум склонил голову перед Беном в знак признательности и зашагал обратно к бару.
Еще полчаса Эмма отвечала на вопросы об истории песен и рассказов.
Когда Бен увидел, как поникли ее плечи, он перебил ее:
— Время вышло. Я забираю Эмму домой. — Когда люди разошлись, он забрал бокал у нее из рук, поставил тот на стол и поднял ее на ноги. Черт, она так хорошо ощущалась в его руках.
Он посмотрел вниз, в испуганные глаза.
— Что? — спросил он. Он причинил ей боль?
— Я всегда удивляюсь тому, какой ты сильный, — сказала она. — Я такая большая. И тяжелая.
— Вряд ли. Тебе нужно больше есть. Ты все еще слишком худая и… — Он замолчал. Клянусь Богом, он был груб. Однако выражение ее лица выражало только восторг, а не огорчение.
— Ты хорошо поработала сегодня, — пробормотал он и обнял ее. Даже когда он усилил хватку, почти ожидая сопротивления, он наслаждался тем, как ее полные, мягкие груди прижимались к его груди, а не к животу, как у более низких женщин. Она была идеального роста.
Она не произнесла ни слова, но румянец на ее щеках стал еще ярче. Ее запах изменился, превратившись не в вызванную луной потребность, а в еще более привлекательный аромат, несущий в себе первый намек на возбуждение.
Что ж. Он опустил голову, давая ей время отступить, и завладел ее губами. Мягкими и отзывчивыми.
Ее руки сомкнулись на его бицепсах, и ее сотрясла дрожь. Ее рот открылся под его напором, открывая ему доступ.
В центре таверны или нет, ему было плевать. Он притянул ее ближе и исследовал, дразня ее языком, погружаясь глубоко, отступая, чтобы прикусить пухлую нижнюю губу.
Но прежде чем похоть завела его слишком далеко, он отступил. Его член протестующе запульсировал; кровь взревела, требуя, чтобы он завершил спаривание.
Она покачала головой, словно отгоняя то же возбуждение, которое испытывал он, и нахмурилась, глядя на него.
— Это не должно повториться. Я не хочу.
— Ты здесь. Я здесь. — Он усмехнулся и провел большим пальцем по её влажным губам. — И, дорогая, мы уже на пути. — Хотя он не мог довести ее до конца пути — стать спутницей жизни, — они могли, по крайней мере, какое—то время наслаждаться друг другом.
Ее руки крепче сжали его плечи.
— Нет. Тебе нужна женщина, которая останется здесь, в этом городе, а не та, которая...
Его брови приподнялись.
— Какого черта? Ты, черт возьми, не вернешься в лес.
— Нет. Я просто… уеду… в конце концов. — Она отвела взгляд.
— Почему, Эмма?
Она покачала головой и высвободилась из его хватки.
— Пошли. — С тростью в руке она, прихрамывая, направилась к двери.
Он скрестил руки на груди. О, нет, черт возьми. На этот раз он отпустит ее, но рано или поздно выяснит, что привело ее в лес и удерживало там.