– А сейчас приподнимись. – Фрэнки убрал лед и развязал запястья Терри. – Вот тебе ответ.
– Нет. – Он замотал головой, донельзя расстроенный. – Не делай так.
– Пора становиться взрослым, цыпленочек. Я не могу больше о тебе заботиться.
– Пожалуйста. Остановись. Перестань играть со мной.
Фрэнки засмеялся. – Да, ты игрушка. Глянь-ка на себя.
Он опустил глаза на грудь. – Я их все оторву. Они мне больше не нужны.
– Не глупи. Больно будет.
Терри схватился за одну «медаль», но Фрэнки успел остановить его руку. – Ты очень расстроен. Смотри, как трясется бедный купидончик. – Он толчком опрокинул Терри обратно на подушку. Расслабься, сразу будет лучше.
– Тогда делай, что обещала. – Он взял кусок льда и положил себе на грудь. – Не останавливайся, ты же начала.
Фрэнки рассматривал с брезгливым интересом. – Запомни свои слова, Терри. Когда мы достигнем самого дна и вцепимся друг другу в глотки, вспомни, что ты только что сказал.
– Смотри, – молвил Терри. – Купидон уже не трясется. Он танцует, как ты когда-то.
– Вполне возможно, наступит день и ты сам затанцуешь. – Он убрал лед. – Сегодня будем так. Я хочу, чтобы ты все чувствовал.
– Будет больно.
– Разве не этого ты хочешь?
– Я хочу того, чего хочешь ты, Фрэнки.
– Да нет же.
– Это так.
Фрэнки почувствовал укол совести, боль, глубоко засевшую в сердце. Он отвернулся.
– Жалеть тебя я буду потом.
Сама операция протекала быстро. Фрэнки протер кожу спиртом, потом защипнул ее большим и указательным пальцами, немного оттянул на себя и рассчитанным тычком воткнул кривую иглу в кожу. Терри сморщился от боли, но кричать не посмел. Он крепко зажмурил глаза, когда Фрэнки делал пасы иглой. Нынешняя безделушка отличалась от остальных – камея, исполненная в стиле «арт-нуве», изображение огненной лошади с раздутыми ноздрями, гривой назад, горящими глазами. Фрэнки нашел ее в церковной лавке, его восхитило мастерство резной работы. В самой лошади было что-то сумасшедшее, она так и просилась стать центральным украшением на груди Терри. Камея оказалась дороже, чем Фрэнки предполагал, и вот она здесь, нитки отрезаны, осталось прижечь шовные ранки. Получилось хорошо. Он протянул маленькое зеркальце, чтобы Терри смог полюбоваться брошью, встать и попозировать себе. А потом Фрэнки попрощался с ним: спать пора. Терри – в такие моменты всегда накаленный, умолял ее остаться, но Фрэнки был им сыт по горло. Он вернулся к себе в спальню, там долго сидел, ничего не делая, потом разделся. В последнее время он с трудом засыпал, а уснув, вскоре просыпался. Выныривал из сна так, будто необходимо что-то сделать, но что именно – не знал. Иногда тревога была повторением сна, его вынуждали что-то против воли совершить. В эту ночь ему снилось, что он сел верхом на лошадь, она сразу стала брыкаться и скакать в совершенно диком ритме. Он проснулся в поту, простыни спутаны, подушка на полу, и сразу понял, откуда этот сон. Чтобы изменить логический ход, и это тоже было логично, он опять посетил лавку, где купил накануне камею. Там было много подобных штучек, Фрэнки подыскал алебастрового слоненка, которого можно было носить как подвеску. Понравились ему и другие животные. В них была какая-то сила, сродни в чем-то человеческой душе. Потом он и других безделушек накупил, получилась целая коллекция всевозможных существ – из камня, металла, пластика или из глины. К концу недели у него был маленький пантеон миниатюр. Чтобы страсть не угасла, понадобилась помощь Терри, и генерал старался как мог. Нашивание «наград» приняло форму еженощного ритуала, страсти при этом всегда накалялись. Терри эти вечера были дороги, он едва мог думать о чем-то другом, то же самое происходило с Фрэнки. Ее захватывала собственная идея: последовательно лишить человеческого облика мужчину, который своим поведением в прошлом лишил себя права на то, чтобы с ним обращались как с человеком. Животные крепились по нисходящей – от домашних к более диким. Это были животные обличья Терри, его клеймо.
Вскоре Фрэнки использовал все место на груди и был вынужден расширять поле деятельности. Он нашил причудливый ряд пуговиц-заклепок по нижнему краю грудной клетки Терри, тело как бы разделилось на две половины – юбку и блузу. Под пуговицами – на животе и вокруг пупка – он пришил ягуара, барсука, летучую мышь. На руках Терри разместились рептилии, на грудных мышцах – птицы: ястреб, тукан, орел. В голове зрел смутный план чего-то космического, ни на что не похожего. Птицы и рептилии – наверху, млекопитающие – внизу, хотя в основном Фрэнки места отводил по настроению. В большинстве случаев они обходились без льда, при тычке иглой Терри стискивал зубы, боль в его сознании превращалась в свидетельство любви Фрэнки к нему. Они исключили из ритуала кушаки и ленты, но Терри по привычке держал руки за спиной. Он продолжал бриться и мыться по два раза в день, правда, омовение длилось дольше: орнамент требовал дополнительного ухода. Фрэнки тщательно стерилизовал иглу, нитки, но краснота в некоторых местах не сходила. Терри пользовался мазями с антибиотиками и, к счастью, обходилось без последствий.
Однажды в сувенирном магазине на Кэнэл-стрит Фрэнки увидел ярко разрисованную фарфоровую брошь – голову кабана. Отвратительная морда с кровавыми глазами и жадным языком – скорее карикатура, чем животное. Извращенный талисман или чья-то садистская фантазия. Фрэнки сразу понял – это им подходит. Животное казалось источником их драмы, косой взгляд человекоподобной физиономии символизировал образ того, кого он пытался приручить. Фрэнки купил брошь не раздумывая, отвратительной голове предстояло стать венцом, центром его фантастического зоопарка. Раз так, нужно и место особое, и по дороге домой Фрэнки придумывал один вариант абсурднее другого. Даже просто думая об этом, он уже трепетал. Дома протер кабанье рыло и загадал желание. И захихикал. Его ждет вечер – из редких и таинственных. Фрэнки едва сдерживал волнение.
Как и раньше, он очень старался, готовясь к встрече, вспоминал средства, которыми научился стимулировать Терри. Ногти, волосы, духи: он подумал, а нужна ли каждой женщине такая всеобъемлющая методичность и внимание к деталям? Думал о девушке Фрэнки и о том, что ей предстоит сделать. Играет ли она вообще в игру, и если да, ее ли это стиль, макияж, прическа, одежда? Где она и что она по отношению к нему? И какое клеймо мести было бы уготовано ей?
Перед тем как накрасить глаза, он прикрепил кабанью голову к зеркалу туалетного столика, чтобы мысленно сконцентрироваться на этом талисмане. Ему вспомнился вчерашний вечер. Какое взять место для броши? Пупок? Лоб? Пенис? Появилось нечто вроде растерянности, он будто растерял сразу всех своих животных. Рука задрожала, появились лишние мысли, сомнения в своем поступке, в себе самом. Он гнал сомнения прочь. Нерешительность можно было позволить себе больному. Но не сейчас.
Одевшись, он встал перед зеркалом. Увидел женщину в расцвете лет, очень красивую и с неограниченными возможностями, женщину, способную на все. Картина была яркая, она буквально захватывала.
Терри, добравшись до дома, валился с ног, зверски усталый и изнуренный. Однако при виде Фрэнки глаза у него засветились. Сейчас он исполнит то, что от него требуется – эта мысль вливала в него жизнь. Он быстро приготовился, лег в обычной позе на софу.
Фрэнки приступил не сразу, сначала прошелся по комнате, демонстрируя себя, разжигая Терри едва прикрытым обещанием. В этот вечер он был какой-то обнаженный, весь будто на пределе, и казалось, что его притягательная сила выросла необычайно. Интересно, что она придумала, волновался Терри. Он был готов на все.
Фрэнки закончил свое представление и велел Терри закрыть глаза. Принес брошь – кабанью голову – иглу, нитки, спирт, все это разложил на софе. Терри полулежал, совсем без одежды, хорошо было видно все возможное поле работы. Фрэнки еще не решил, куда прикрепить новую безделушку, он проигрывал разные варианты, прикидывая над телом то так, то эдак. Мысль пришить к пенису давно ему нравилась, но получалось уж очень скрыто. А на лбу слишком бросается в глаза. На конечностях или туловище животное станет одним из многих. Наконец Фрэнки решил пришить к шее, на адамовом яблоке, в воротах души Терри. Этому человеку, этому животному надо пришить кабана здесь, чтобы в любой момент – говорит он или смеется, глотает пищу или плачет – люди могли видеть и знать, с кем имеют дело.