— Не переживай так. Я обещаю, что тебе понравится, — Шайен подходит ко мне с бумажной тарелкой в каждой руке и банками газировки под мышками. Она ставит тарелку мне на колени и усаживается рядом со мной, прежде чем передать мне «Колу».
Я рассматриваю жёлтую бумагу, в которую завёрнута пышная булочка и то, что похоже на измельчённое мясо, сыр, сметану и салат.
— Что это?
Она открывает свою «Колу» и делает большой глоток, причмокивая губами.
— Тако, — она показывает на мою тарелку. — Попробуй.
Её тарелка стоит на коленках, а длинные тонкие пальцы осторожно разворачивают конец тако, и она подносит его ко рту, кусает и стонет.
— О, ничего себе, даже лучше, чем я помню.
Я опускаю глаза на своё, гадая, с какого края начать.
— Оно тебя не укусит, — говорит она с полным ртом еды.
— У меня… у меня было пищевое отравление, когда я был ребёнком. Часто.
Она облизывает сметану со своего пальца.
— Из-за тако?
— Нет, но… — существует очень мало продуктов, которые в какой-то момент не делали бы меня неизлечимо больным. — Я не ем пищу, которую не приготовил сам.
Она мычит, и я боюсь взглянуть на неё, потому что она замечает, какой я чудила.
Но затем моя тарелка исчезает. Я смотрю, как она разворачивает конец моего тако и откусывает такой же кусок, как от своего, жуёт и проглатывает.
— Вот, — она ставит тарелку обратно мне на колени. — Теперь, если мы заболеем, то сделаем это вместе.
Мои щёки начинают болеть, прежде чем я понимаю, что улыбаюсь. Она рискует получить пищевое отравление ради меня. Настолько, насколько мысли о проглатывании этой еды достаточно, чтобы мне стало плохо, но я не хочу разочаровать её.
Подражая ей, я разворачиваю бумагу и подношу тако ко рту, молясь, чтобы отравление, если случится, настигло меня дома, где я могу быть жалким за закрытыми дверями.
— Ну же. Всё в порядке, я обещаю, — она прижимает кончики пальцев к моей руке, направляя еду к губам, и от тепла её прикосновения я ёрзаю на месте.
Медленно кладу тако в рот, кусаю и жую. Чувствую, как взрываются мои вкусовые рецепторы.
— Вкусно.
— Правда, ведь? Моя мама говорила, что Мексика украла тако у её народа. Она говорила, что индейцам Навахо принадлежали все вещи, сделанные из кукурузы, включая тако, хотя, — она поднимает свою еду и рассматривает её, — уверена, что это всё из муки.
Её мать была Навахо. Это объясняет отличие цвета её лица от отцовского.
— Ты и Коди, вы, ребята, похожи на неё.
Она печально улыбается.
— Мама говорила, что гены Навахо всегда доминантные. И что мои глаза — случайность.
Будто реагируя на вызов, ясные голубые глаза светятся, чтобы подтвердить это.
— Они красивые, — я вздыхаю и опускаю взгляд на землю.
«Глупый, глупый, глупый».
— Я имею в виду, цвет… подходит.
— Спасибо, — в её голосе слышна улыбка, но я не осмеливаюсь взглянуть. Ведь она так пристально смотрит на меня, что иногда мне кажется, будто она знает, как часто я думаю об этих глазах. Сколько раз имитировал изгибы её тела в своих рисунках. Небольшие впадины и женственные округлости её фигуры — это шедевры, как игровая площадка для глаз. Я думаю о том, чтобы вырезать её из дерева, мечтаю о том, чтобы использовать её голое тело в качестве холста. Фантазирую о чём-то большем, в чём вряд ли когда-нибудь буду готов признаться.
Моё сердце уходит в пятки от такого же чувства беспокойства, как во время нашей первой встречи. Волнение, смешанное с чем-то порочным, с потребностью, которая заставляет пальцы моих ног сжиматься, а кожу наэлектризовываться. Нет, в этом явно нет ничего хорошего.