Изменить стиль страницы

Глава 19. Фрэнки

Плейлист: Tessa Violet — Crush

Я не знаю, почему играю с ним в «ножки» под столом. Я не знаю, почему испытываю такое облегчение от признания, что чувствую себя уязвимой, что перспектива интимной близости ужасает меня, потому что однажды он может сделать то же, что и остальные, и причинить мне боль.

Я знаю одно — мы едим, а я прокручиваю в памяти его ответ, моё сердце бьётся спокойно и размеренно, за рёбрами растекается непривычное тепло, расходящееся в более нежные и забытые уголки моего тела.

Я знаю, что лучи солнца на волосах Рена сверкают как старый медный пенни, что хрупкий бутон счастья расцветает во мне, пока мы едим в комфортной тишине. Он готов доказывать, что заслуживает доверия, хотя не обязан это делать, и мне хотелось бы не нуждаться в этих доказательствах. Хотелось бы не считать всех людей заранее виновными, пока не будет доказано обратное. Но прошлое было жестоким учителем, и его урок непросто забыть — если прятаться за оборонительным фасадом, то не будет больно.

— Итак, — положив вилку, Рен откидывается назад на сиденье, сцепив ладони за головой.

— Итак, — я шумно вытягиваю через трубочку остатки рутбира, затем хмуро смотрю на дно. Когда я поднимаю взгляд, Рен улыбается мне. — Что?

Он качает головой.

— Что планируешь делать после конца сезона, но до начала обучения на юрфаке?

— Ну, планов немного. Заниматься, читать, отоспаться. Может, сделать операцию по замене бедра.

Он роняет руки, широко распахнув глаза.

— Фрэнки, ты не говорила мне, что с твоим бедром всё настолько плохо...

— Полегче, Рен. Это была шутка. Плохая, очевидно.

Рен трёт лицо, затем проводит пальцами по волосам.

— Ладно, я постепенно врублюсь. Про аутоиммунные заболевания и тяжёлые операции шутить можно.

— Это не тяжёлая операция. Новая технология — минимально инвазивная. И да, я с юмором отношусь к своему медицинскому досье. Знаешь же поговорку «если не смеяться, то будешь рыдать». Так что я шучу.

Наш официант подходит с новой порцией рутбира.

— О, — я поднимаю на него взгляд и улыбаюсь. — Спасибо.

Он делается свекольно-красным.

— Не з-за что, мисс, — развернувшись, он сматывается прежде, чем я успеваю сказать что-либо, например, «Можно взглянуть на десертное меню?».

А что? Я сластёна.

Рен прочищает горло, побуждая меня повернуться обратно лицом к нему. Его глаза изучают моё лицо.

— Я понятия не имел, что этого достаточно, чтобы заслужить от тебя такую улыбку.

Я морщу нос.

— Чего именно?

— Рутбир. А я-то думал, что дело в мармеладных мишках.

— Ты купил их ради меня?

Рен склоняет голову набок.

— Конечно, Фрэнки. Я знал, что они тебе нравятся.

— О, — я тереблю вилку. — Я думала, они просто понравились тебе после того, как ты попробовал их у меня дома.

Между нами воцаряется мгновение тишины. Рен подаётся вперёд и вытирает мою губу.

— Кетчуп, — тихо произносит он. Затем кладёт большой палец в рот и начисто облизывает его, причмокнув.

Иисус-Дошкольник с Плотницким Шилом, у меня сейчас случится короткое замыкание. И наклонившись ближе, Рен обдаёт меня своим пряным чистым запахом. Я смотрю в его добрые глаза, впитываю сами его габариты и близость. Я решаю, что Рен — это искушение во плоти. Мне хочется оказаться под ним. Типа, ещё вчера.

Я не могу долго удерживать его взгляд. Его глаза видят слишком много, проникают слишком глубоко под мою кожу и пробуждают чувства, от которых я дрожу и хватаю воздух ртом. Эти мягко улыбающиеся губы говорят, что он способен действовать неспешно. Эти бледные кошачьи глаза говорят «Я хочу тебя на ужин».

— Фрэнки, — говорит Рен.

— Хм?

— Ты придёшь ко мне завтра вечером?

— Да, — выпаливаю я.

«И я могу буквально наброситься на тебя, когда приду».

— Хорошо, — подняв руку, он делает жест официанту. — Потому что я скучаю по Пацце.

— Эй. Девушке приятно знать, что её хотят не только из-за её очаровательной собачки.

Он улыбается. Это новая улыбка. Секретная.

— Тогда позволь мне заверить тебя. Причин, по которым я тебя хочу, намного больше.

Я сглатываю.

— Но, как я уже сказал, никакой спешки или давления, — продолжает он. — Для нас обоих. В физическом плане. В эмоциональном. Мы будем действовать медленно, просто проводить время вместе.

— О, я не испытываю никакого давления. Необязательно действовать медленно, — и клянусь именем того святого, который является покровителем сексуального удовлетворения (поверьте мне, такой есть, у католиков есть святые-покровители абсолютно для всего), если этот мужчина не соблазнит меня в тот же миг, когда я завтра войду в его дом, я сойду с ума.

— Отлично. Ты можешь прийти завтра вечером в гости. Я приготовлю еду, и мы просто расслабимся.

Еда и расслабление. Звучит многообещающе. Это как будто версия Рена вместо «зайти на кофе».

— Договорились. Но скажу сразу, я ожидаю, что ты тоже будешь приходить в моё скромное бунгало. Мне нравится моя хоббитовая нора.

— Конечно. Я согласен проводить время в бунгало. Только не уверен насчёт ночёвок. Мне нужна кровать размера кинг-сайз. Не влезаю я на обычные двухместные.

— Я... чего? — я аж сбиваюсь с мысли. Секс — это одно. Ночёвки — это другое. Ночёвки подразумевают объятия и сближение. Интимность, к которой я не имела доступа годами, если не считать тех раз, когда я позволяю Пацце раздавливать меня своими «обнимашками» на диване и чувствую абсурдное количество любви, которую можно испытывать лишь к животному.

— Так, это... — я откашливаюсь в кулак, стараясь не выглядеть совсем уж ошарашенной. — Ты планируешь ночёвки?

«Дыши глубоко, Франческа. По одному шагу за раз».

Рен пригвождает меня взглядом своих кошачьих глаз.

— Ты видела, как я отрабатывал каждую секунду времени при свете, Франческа. Я планирую сохранять ту же приверженность делу и при выключенном свете.

Пресвятые промокшие трусики.

Он смотрит на официанта, когда тот подходит к нашему столику.

— Можно нам десертное меню? Спасибо.

— Ты закажешь десерт? — каркаю я. Хлебнув рутбира, я пытаюсь вывести себя из секс-транса. — Что же скажет Ларс? Он учует эти быстрые углеводы в твоём дыхании. И тогда всё будет кончено.

Рен улыбается.

— Это не мне. К данному моменту я знаю достаточно, чтобы понимать — если я ем с тобой, то нужен десерт.

— Ты меня умасливаешь.

— Едва ли. Я просто пытаюсь вызвать на твоём лице улыбку с помощью маленьких кулинарных излишеств.

Я награждаю его резким взглядом.

— Не рассчитывай на много улыбок. Думаю, я выполнила квоту на сегодня.

Его улыбка становится шире, и ресторан будто заливает светом.

— Да, мэм.

***

Тарин, наш инструктор по водной аэробике, резко разворачивает своё тело в бассейне, её конечности совершают плавные движения, будто плотность воды — это городская легенда, а не неоспоримая физика.

— Давайте, дамы! Активнее шевелим своими ленивыми жопками!

Энни слева от меня фыркает.

— Сдаётся мне, преподаватель не должен такого говорить.

— Ага, — я пыхчу. Боже, эти моменты ходьбы в воде. — Напрашивается на судебный иск.

— Ты сегодня тихая, Фрэнки. Что случилось?

Я качаю головой.

— Просто запыхалась.

— А такой проблемы не возникало бы, если бы ты ходила на водную аэробику хоть с какой-нибудь регулярностью.

— Выкуси, Аннабель. У меня работа, отнимающая много времени. И не у всех у нас есть двадцать кило беременности, удерживающие нас на плаву.

Энни ахает, затем шлёпает по воде, посылая брызги в мою сторону.

— Как ты смеешь! Это выносливость, которую я сама выработала. И пусть мои запасы жира и утробные воды имеют меньшую плотность в воде...

— Прекрати, — я едва не содрогаюсь в рвотном позыве. — И больше никогда не говори «утробные воды».

Она закатывает глаза.

— Я к тому, что я отлично справляюсь с этим упражнением потому, что я в хорошей форме, а не из-за ребёнка.

— Ладно, Аннабель.

— Франческа, я клянусь...

Тарин прочищает горло. Громко.

— Вы не могли бы не отвлекаться?

Мы смущённо улыбаемся и хором говорим:

— Простите.

Как только Тарин переключает внимание на пожилых участников группы, использующих надувные штуки, за которые я бы сейчас отдала левую сиську, Энни косится на меня.

— С тобой что-то не так. И я хочу услышать, что именно.

Чёрт возьми, почему я такая прозрачная? Ма всегда говорила, что моё настроение написано на моём лице, и это приводит к ещё одному преимуществу хмурой гримасы — она скрывает все остальные чувства.

После ланча все мои шестерёнки продолжают крутиться, а мозг не затыкается. Моя тревожность разошлась на всю катушку, и если бы я сейчас могла заламывать руки без риска утонуть, я бы так и делала.

Мне не лучшим образом даются переходы и перемены. Я ужасно справляюсь со всем новым. Ещё хуже предвижу всё, что может пойти не так. Этот порог, который мы вот-вот пересечём с Реном, олицетворяет всё перечисленное. Отсюда и паника.

— У меня был долгий день, — говорю я ей. — Ты же знаешь, какой я бываю. Я ухожу в себя, когда выматываюсь.

— Хм, — она шмыгает носом. — А я-то думала, какой хорошей идеей будет после занятия попить молочные коктейли с картошкой фри...

— Ладно! Ну то есть, углеводы мне не помешают.

Она прищуривается.

— И между делом расскажешь мне, что с тобой происходит.

Спустя ещё двадцать минут ада водной аэробики и быстрого душа, чтобы смыть хлорку, мы с Энни едем в ближайшую любимую забегаловку. Купив вкусняшки, мы устраиваемся за угловым столиком.

Усевшись со вздохом, Энни поднимает ноги и закидывает ступни на моё сиденье.

— Ты не против?

Я мягко похлопываю по её опухшим лодыжкам.

— Конечно, нет. Так вот. Как дела в лаборатории? — спрашиваю я, воюя с бутылкой кетчупа.

Сдавшись, я отдаю её Энни. Она открывает крышечку и передаёт обратно мне.

— Волнительно. Сложно. Но в то же время много раздражающего дерьма. Мужчины объясняют мне очевидные вещи как тупой. Я пытаюсь добиться, чтобы меня слушали и уважали. Тот факт, что из-за беременности мне нужны особые меры предосторожности в лаборатории, тоже не помогает. Клянусь, будь я парнем, мне не было бы так сложно получить финансирование.